«Tyger, Tyger, burning bright» .

«Но что для них ваш зов, милорд?..»

«Ich sterbe» . Это я особенно помню.

– Вы случайно не соседи?.. – Следователь все тянет, тянет меня из болота оцепенения за седеющие мюнхгаузенские патлы. – Вы…

– Я ее редактор, – произношу чужими стеклянными губами, наверное невнятно, и повторяю зачем-то по слогам, как ребенку: – Ре-дак-тор. – Слегка взмахиваю почтенным, двадцати пяти лет от роду портфелем: коричневая кожа, квадратная застежка, никаких лейблов на виду. – Договор привез. И вот…

Сотрудник органов – настоящий, не из Вариных книг, где менты иногда Шопенгауэра цитируют, – интересно, вообще может знать, что за зверь редактор? Или это для него как риэлтор, репетитор или аж редуктор – не человек, но механизм? Или…

– Так она писала книги?

Я киваю. Мне неожиданно легче, будто после укола обезболивающего; легче ровно на секунду, а потом снова – взгляд вниз. Бензин, красный нимб, волосы светлые, слипшиеся… очки. Очки в стороне валяются, разбился только правый из круглых, как у Счастливо Выжившего Мальчика, окуляров, левый цел, но тоже в крови.

– Да, если вдруг вам о чем-то говорит псевдоним такой – Ванилла Калиостро…

– Говорит, даже очень. Странно, правда?

Расстроенным голосом – первое. А вот второй фразой он меня пытается уязвить – мирно, замученно, как бы давая понять: мало у него этих трупов, «висяков», чтоб еще умники умничали, взирая на него с вершин своей гражданской эрудиции.

– Читали, что ли? – Почти выходит тон поровнее, полюбопытнее.

– Читал. – Стальная боль в двух слогах. – И очень нравилось.

– А я эти книги издавал.

А еще я… нет. Не сейчас. Не могу.

– Ладно… – Слова будто мимо него проскальзывают, гордая голова уже занята другим. – Будем разбираться. Картина понятная: что-то тут не то, это она едва ли сама прыгнула.

Он тоже глядит на очки, вроде хочет шагнуть и подобрать их, но в последний момент останавливается. Подбородком поводит – на лохматого помощника, на старушку в красном. Ткань платья консьержки – как гробовая подкладка и как Варин кровавый нимб. Переносицу «Дима» так потирает, будто ему цвет режет глаза. А потом опять – серый взор на меня в упор. Тоже пытается смягчиться, тоже выходит плохо.

– Вам не стоит здесь находиться, скоро опер придет и будет орать. – Вздох. – Да и вас… правда, будто вырвет сейчас. Это лишнее.

– Нечем, не беспокойтесь.

Нечем блевать, кроме любви. И, сглатывая даже ее, гноящуюся, ворочающуюся между горлом и грудью, я поскорее произношу:

– Я звонил Варваре Петровне Перовой утром – она была спокойна, в хорошем настроении. Мы договорились вместе у нее пообедать, и вот я приехал. Не поднимался. В магазин даже не успел зайти, он у нее там… – Машу зачем-то на совкового пошиба гастроном с синей врущей вывеской «Вся на свете еда». Не вся, даже помидоров нормальных обычно нет, Варя их на рынке брала – большие, «бычье сердце». – Это все, что сразу в голову приходит, не для протокола. Остальное, что понадобится, готов…

– Вас пока не опрашивают.