Вот и сейчас, когда Никита погрузился в своеобразную медитацию в поисках решения вопроса, ассистент стимулировал зрительную память, и перед мысленным взглядом подростка проходила его, пока ещё совсем короткая жизнь. И поездка за вещами вставала как кадры цветного кино. Художники на Старом Арбате, и словно стоп-кадр, сцена, когда заказчик отдаёт пятирублёвую купюру за портрет, весьма небрежно написанный в технике «сухая кисть».

Честно говоря, Никита понятия не имел, сможет ли он также или хуже, но ничто не мешало ему попробовать, и подхватив со стола тетрадку и шариковую ручку, подложил снизу учебник по литературе, и стал быстрыми штрихами набрасывать абрис лица.

Имплант тоже ничего не знал о стилях и видах рисунка, поэтому помогал в силу своего понимания необходимости точного соблюдения деталей и пропорций.

Через час, у Никиты в руках лежал портрет сестры, выполненный в пока ещё не самом популярном жанре «фотореализм». Лицо, проработанное до мельчайших подробностей вплоть до ресниц, и чуть нарушенной линии правой брови. Но в целом, портрет конечно получился очень комплиментарным по духу, хотя и очень строгим по исполнению.

В конце семидесятых, в Союзе в жанре фотореализма практически никто не работал. Слишком затратно по времени и слишком сложно по технике, да и получить клеймо «буржуазный подражатель», очень не хотелось. Поэтому для СССР такой стиль выглядел не только революционно, но и весьма привлекательно.

— Что это у тебя? — Варя вошедшая в комнату остановилась рядом и заглянула через плечо брата на листок и испуганно ойкнула.

— Это я? — Произнесла она почему-то шёпотом, и закрыла рот ладошкой. — Я такая красивая?

— Ты ещё лучше. — Никита, аккуратно оторвал листок из тетради, и отдал Варе. — У тебя случайно не найдётся пары листов ватмана?

— Да конечно! — Как у всякого советского студента, будущего инженера, у неё дома хранился серьёзный запас бумаги, карандашей и ластиков всех видов.

Всё это он разложил вокруг себя, и наколов лист ватмана на кусок фанеры, используемой Варей в качестве чертёжной доски, стал набрасывать новое лицо.

Второй портрет дался ему намного легче, и где-то через час, он стоял перед служебным кабинетом директора магазина Олега Геннадьевича Кульчинского.

— А, Никитка, заходи. — Директор положил трубку телефона, и с интересом оглядел мальчишку каким-то особым взглядом. Светло-серые брюки, свободного покроя, белая льняная рубашка вез воротничка, и мягкие туфли — лоферы, рисовали образ неброский, но очень достойный, словно парень только что вышел из папиной Волги, или даже Чайки.

— Отлично. Вижу, что Шурочка поработала на все сто.

— Да, Александра сделала всё превосходно! — Никита кивнул. — А я к вам с небольшим «спасибо», за участие в моей судьбе. — Он раскатал лист ватмана не успевший согнуться, и на директора глянул Олег Геннадьевич, чем-то похожий на крёстного отца в исполнении Марлона Брандо.

Кульчинский сидел в кресле, с тростью на коленях, закинув ногу за ногу, пристально глядя вперёд, и едва заметно улыбаясь, словно знал о смотрящем на картину что-то такое, что не знает никто.

— Ну, ты дал, гари. — Директор с удовольствием смотрел на портрет. — Я конечно понимаю, что ты рисовал это сам, но чёрт… Парень ты же просто гений! — Он поднял голову, и кулаком стукнул в стену. — Клава, зайди!

Через минуту в кабинет вошла Клавдия Вадимовна — товаровед и заместитель директора, одетая в лёгкое платье, и белый халат поверх, и словно загипнотизированная уставилась на портрет.

— Ой, Олежек, простите, Олег Геннадьевич, вы тут такой красивый! Это же ты рисовал? — Женщина повернулась к Никите.

— Да, Клавдия Вадимовна.