О чём он и пожаловался старому знакомому, директору образцово-показательного гастронома не сходившего с доски почёта Мосторга вот уже много лет. И вот теперь этот знакомый сам напомнил о том разговоре, наверняка имея в виду решение вопроса.

Без одной минуты три, в зал вошёл Кульчинский, ведя с собой совсем молодого, хорошо одетого парнишку лет четырнадцати, и неся под мышкой бумажный рулон.

Мужчины тепло поздоровались, и после пары вступительных фраз, директор гастронома развернул рулон, и на Сабурова остро глянул с портрета настоящий теневой хозяин района, с едва уловимой улыбкой на губах.

— Это… ты рисовал? — Сказать, что директор торга удивился, значило не сказать ничего. Он поражённо вглядывался в двухцветный карандашный портрет, отыскивая разные мелкие детали, как например напряжённые пальцы правой руки, лежавшие на навершие трости сделанной в виде головы грифа.

— А б а л д е т ь! — Подвёл итог Валентин Егорович, свернул портрет и отдал Кульчинскому. — Сколько берёшь за работу?

— Пока ничего не взял. — Подросток улыбнулся. — Олег Геннадьевич, мне уже стольким помог, что я, наверное, ещё должен остался.

«Умный парень. Цену себе не набивает.» — подумал Сабуров.

— А сколько времени тебе нужно на такой портрет?

— Час — два. — Никита снова улыбнулся. — Но у меня с собой ни бумаги, ни карандашей.

— О, господи. — Мужчины рассмеялись. — Да этого добра в любой конторе хоть лопатой грузи. — Директор торга хлопнул ладонью по столу. — Так. Мальчишку я у тебя забираю, а тебе рекомендую здесь поужинать. — И жестом подозвал официанта. — Сергуня, предложи моему гостю, наше особое меню. Счёт запиши на меня.

— Будет сделано Валентин Егорович. — Мужчина в строгих чёрных брюках, белой рубашке и длиннополом пиджаке, поклонился.

Двадцать четвёртая Волга, Сабурова стояла прямо у входа в ресторан, и стоило им сесть и закрыть двери как машина плавно тронулась, рыча мощным, совсем не серийным двигателем.

— Куда сейчас, Валентин Егорович? — спросил водитель.

— Давай в магазин. Где там продают ватман, карандаши всякие, что там ещё надо.

— Это, наверное, нужно в универмаг культторга. — Предположил шофёр. — На Остоженке который. Михаила Валерьевича Рублёва.

— Вези. — Скомандовал директор торга и повернулся к Никите. — Ну а теперь расскажи о себе. Кто папа, кто мама, как сам?

— Да нечего рассказывать. Папа — военный лётчик погиб в бою. Сбил троих, а четвёртый сбил его. Мама погибла от травм после наезда грузовика. Меня вот только успела родить, и там же ушла. А я рос дебилом до четырнадцати лет, и вот, как-то то ли ударился, то ли ещё что случилось, но словно проснулся. Инвалидность сняли, и даже в нормальную школу устроился. А рисовать и не пробовал до сегодняшнего дня. А тут как-то вдруг понадобилось, и всё пошло.

— Н-да… Сабуров покачал головой. — Жизнь удивительнее любой сказки. Расскажешь кому — не поверят.

Купив всё что выбрал Никита, они поехали в здание Главторга на Пятницкой, и когда хозяин привёл его в свой кабинет обвёл рукой помещение.

— Устраивайся где тебе удобнее.

— Да я вот в уголке присяду. — Никита положил на кресло ватман и коробку с карандашами, стал накалывать лист на подрамник. — Вы на меня внимания не обращайте Валентин Егорович. Занимайтесь своими делами, а я тут потихоньку поработаю.

И в самом деле, отрешившись от всего внешнего, парень стал быстрыми едва заметными штрихами размечать лист.