По здравому размышлению, роль Никиты в поругании супостатов, решили не придавать огласке, хотя в личной беседе, председатель Комитета объявил командирское удовлетворение, заметив, что со временем рассчитается.

Такое в системе советской власти случалось сплошь и рядом. Ну не ко времени, и не к месту награждения или ещё что, но для отличившегося так порой бывало даже лучше, потому что отложенная награда обычно случалась чуть больше и существенней.

Но Никита об этом вообще не парился. Он молод, обеспечен, на хорошем счету у серьёзных людей, и если не считать проблемой выбор ВУЗа то всё просто отлично.

Эфирный колодец потихоньку формировался, и уже был готов на тридцать восемь процентов, что совсем неплохо, а пейзажей и натюрмортов скопилась целая пачка. Старшие товарищи из Комитета вовсю намекали на персональную выставку, а Никита отбивался как мог, потому что не считал себя настоящим художником. Это там, где-то в академиях, и тишине студий, бородатые гении в рваных джинсах творят нечто вечное, и монументальное, а у него не то что бороды нет, так и штаны чистые и без дырок.

Ну и что, если к нему стоит очередь из желающих, и получает он в десять раз больше? Как сказал один маститый художник, пока Никита не войдёт в сообщество, о настоящей славе можно забыть. Правда он же так и не ответил на вопрос, а зачем эта слава вообще нужна, но зато долго распинался, о значении изобразительного искусства в мировом культурном процессе.

Краснобайства Никита не любил, поэтому покинул кабинет директора, прервав говоруна на полуслове.

Последнюю неделю, Никита достаточно неожиданно даже для самого себя сделал четыре портрета: Председателя КГБ генерал-полковника Игнатова, Председателя Верховного Совета Косыгина, генсека Агуреева и министра обороны маршала Захарова, как их помнил на той самой базе пришельцев. Лица получились как живые, потому что Никита смог схватить их в динамике, с живыми глазами, подвижным лицом, и характерным выражением лица. У Игнатова чуть прищуренное, словно заглядывая в глубину человека, у Агуреева немного усталое, но с блуждающей на губах полуулыбкой. Косыгин на портрете выглядел собранным и строгим, но в глазах плясала усмешка, а министр обороны, словно набирал воздух перед там как отдать приказ о наступлении.

Все работы ему помогли упаковать парни из КГБ и даже где-то достали ящики для перевозки картин. Всё художественное хозяйство и вещи погрузили в огромный багажник «Чайки» присланной из Москвы, чтобы забрать Никиту. Девчонки летели самолётом, но они уже обменялись телефонами, и адресами.

Добрались спокойно. То ли от того, что за рулём сидели, сменяясь два офицера Девятки, то ли от того, что следом шла Волга с оперативниками КГБ, а может от того, что впереди, распугивая народ, летела Волга покрашенная под автотранспорт ГАИ, с проблесковым маячком на крыше.

Возвращался он уже в новую квартиру. Старую, Варя с женихом уже отремонтировали в соответствии со своими планами, готовясь потихоньку принимать пополнение в семье.

В новом доме Никиты было три комнаты, где одна целиком отдана под холсты, мольберт и прочее рисовальное хозяйство, одна под зал, а третья под спальню.

Утром пятого августа, Никита встал, сварил себе кофе, и вышел на огромный балкон полюбоваться видами просыпающейся Москвы. Восьмого августа в пятницу у сестры назначена свадьба, и Никита уже приобрёл подарок — комплект аппаратуры завода Маяк, из катушечного магнитофона, проигрывателя грампластинок, радиоприёмника, усилителя и колонок. Сначала хотел купить для молодой семьи автомобиль, но выяснилось, что до восемнадцати лет гражданин СССР не может совершать такие покупки, как и приобретать недвижимость. Но такой звуковой комплект стоил немногим дешевле машины, так что подарок получился вполне достойный.

Гуляние предполагалось скромным. Вера договорилась с арендой небольшого зала в кооперативном ресторане Орбита, находившийся рядом со сверхсекретным КБ Лавочкина.