Прабир не решился произнести это вслух, но все сказанное сильно смахивало — отчего становилось жутко — на восстановление компьютера in extremis из давно заброшенной архивной копии. А еще, это настолько выходило за пределы существующих представлений о геноме, что нежелание Грант обсуждать эту гипотезу, показавшееся Прабиру признаком паранойи, теперь выглядело нормальным проявлением инстинкта самосохранения.

— А это может пригодиться для того, например, чтобы остановить развитие рака в соматических клетках? — предположил он. — Если, скажем, какой-то из генов регуляторов роста в клетке в моем кишечнике был поврежден, клетка может реактивировать копию гена, который был случайно дублирован тысячи поколений назад и с тех пор не использовался?

— Именно. Обычно это не приводит к каким-либо видимым проявлениям: если взрослый организм начинает производить архаичный белок в нескольких клетках кишечника, или кожи, это не изменит его общую анатомию. И даже если процесс начнется на ранней эмбриональной стадии, то, как правило, его результатом окажется одна видоизмененная особь, у которой будет совершенно нормальное потомство. Для того, чтобы эти изменения передались по наследству, нужно, чтобы процесс включился в зародышевых клетках, что, по-видимому, здесь и произошло, только не спрашивай меня почему — пока что я не имею ни малейшего понятия.

— Хорошо. Но, если это реакция на генетические повреждения, то, что послужило ее причиной? Разве, даже в этом случае, могло обойтись без воздействия мощного мутагена, пусть даже то, что мы видим, скорее следствие того, что животные преодолели это воздействие, а не стали его жертвой?

— Возможно. Если только не произошло ложное срабатывание; если только это не было избыточной реакцией на какое-то другое воздействие.

Грант взяла со стола планшет и пролистала последовательность кодонов.

— У меня даже близко нет ответов на все вопросы. Единственный способ разобраться в этом — распутать весь механизм: идентифицировать гены, которые были активированы в каждом, подвергшемся влиянию, виде, затем посмотреть, какие белки они закодировали, какие функции выполняли и что активировало их в первую очередь.

Прабир застонал.

— «Каждый, повергшийся влиянию, вид». И почему меня совсем не радует смысл этой фразы?

Грант презрительно посмотрела на него, словно старшина на новобранцев.

— Еще немного работы в поле тебя не убьет. Тебе не на что жаловаться, подожди, когда доживешь до моих лет.

— А вы подождите, пока просидите десять лет за столом.

Она вздрогнула.

— Тем больше оснований хотеть вместо этого побыть здесь. Ты к тому же вырос среди этих существ, не так ли? Отнесись к этому, как к возможности воссоединиться со старыми друзьями детства.

— Друзьями детства… — Прабир слез со стула и похромал через салон на камбуз. — Вы имеете в виду Бэмби и Годзиллу? Или их общих пра-пра-прародителей?

9

Прабир снова спал на палубе, позабыв про бессонницу. Проснулся он с первыми лучами солнца, с болью во всем теле, но наполненный беспричинной радостью, чего с ним не бывало уже много месяцев.

Он нырнул в воду и не торопясь сплавал до навигационного буя и обратно, просто, чтобы размяться. Люди в отходящих от пристани утлых рыбацких лодчонках что-то приветственно выкрикивали, а давящий жар приближающегося рассвета казался в воде совершенно неощутимым. В Торонто он некоторое время занимался плаванием, наматывая круги перед работой в бассейне, полном фанатиков с противотурбулентной депиляцией по всему телу и часами с модулем псевдо-ИИ, дающим советы при каждом взмахе. Все это напрягало его еще больше, чем ничегонеделание, так что он бросил эти занятия.