«Вот дурища, — ругала себя Божана, спускаясь по витой лестнице во двор. — Кто за язык тянул?!». Пошла за ужином для Виорики, да так и осталась, не устояв перед искушением — отпить вина из княжеских запасов, да полакомиться печеными яблоками с корицей и сливками. Тут-то язык и развязался. Вина в Валахии крепкие, сразу в голову ударяют. Да и компания подобралась на славу: все пришли послушать служанку княгини.

С детства так: вместо того, чтобы промолчать, Божана начинала говорить, да так, что не остановишь. Лишь бы до Ебаты не донесли, испуганно перекрестилась Божана. С княжеским соглядатаем в последнее время творилось что-то не ладное: днем его почти не видать, ночью — Ебата казался вездесущим. Иногда они с князем исчезали до утра. Возвращались, покрытые засохшей кровью и грязью. Но никто не смел задавать ненужные вопросы, никто, даже Виорика. Как-то княгиня осмелилась спросить, и отлетела в другой конец комнаты. Синяк не сходил неделю.

— Божана, он теперь совсем другой, — плакала Виорика. — Днем лютый-лютый, но какой-то вялый. Если его не трогать. То все обойдется. Не тронет. Даже на ласки не отвечает. Сидит в своем кресле и молчит. Даже не знаешь, спит он или бодрствует. Я подойти к нему боюсь. Окна занавешены: так и сидим в кромешной тьме, ждем чего-то. К вечеру просыпается от спячки. Раз — и глаза горят, силы появляются. Иногда смеется, подарки дарит.

— А ты бери подарки, княгинюшка, не отказывайся, — советовала Божана. — То, что тебе не подойдет, я возьму. Чего уж брезговать?!

Но Виорика не слушала, думая о своем:

— Он похож на медведя, нет, скорее, на волка… Глаза безумные, на щеках щетина. Пахнет псиной, когда прикасается, меня мутит, сдержаться не могу. Вроде уедет, легче станет. А после думать начинаю: куда они ездят по ночам? Зачем?

Зачем, зачем?! Божана икнула и тут же прикрыла ладошкой рот, а ну как, кто услышит. За тем самым они уезжают, чего тут непонятного?! Все знают, да только молчат. Возле замка стали находить изувеченные трупы. У большинства рваные раны на горле и в груди. Люди боялись выходить на улицу, особенно в полнолуние, а, заслышав вой волка, тщательно запирали двери и окна. Но жертвы продолжались. Но даже мысленно, на трезвую голову, Божана боялась себе признаться, что именно князь со своим подручным повинны во многих преступлениях. Сама мысль об том казалась ересью. И вот теперь по глупости сама проговорилась на кухне. Что у трезвого на уме, то у пьяного…

— Куда спешим, красотулечка? — внизу ее дожидался Ебата. Пристроившись у массивных деревянных перил, он лениво очищал ногти острым ножом. Божана что-то пискнула и попыталась проскочить. Тот сделал подножку. Божана упала. — Кто тебя просил болтать и князя хулить, красотулечка? Разве забыла, что он — твой господин и повелитель?!

— Я помню. Но госпожа Виорика…

— Промеж мужа и жены не встревай. Муж и жена — одна сатана. А ты кто, господь бог, чтобы судить да рядить?

Божана мелко тряслась. Ебата, напротив, получал удовольствие от ситуации.

— Такая красивая девушка и такая болтливая, — нож коснулся подбородка Божаны, потом скользнул к ее горлу. Лезвие чуть надавило. На коже появилась капля крови. Ебата облизнулся. — Горячая девушка… Нам надо с тобой познакомиться поближе, что скажешь?

Ответить Божана не успела: что-то сильно и цепко сжало ее горло. Она билась в сильных руках Ебаты, но с каждой минутой сопротивление слабело.

— Хорошая девочка, — пробормотал Ебата и впился в горло. Свежая кровь окропила рот, а сердце Божаны лопнуло от ужаса и боли.

— Зачем ты ее убил? — Дракула сидел в резном кресле.