— Славно сказываешь. Теперь послушай мою историю: крестьянин тот так тосковал по первой жене, что взял да и умер через год на ее могиле.

— Откуда знаешь?

— То дядька мой был, на всю округу первый неряха. А женка его рукодельницей слыла. Пряла и вышивала, как пела. А уж какой кисель готовила — язык проглотишь. Виновата ли она в том, что мужу нравилось в грязном исподнем ходить?!

— Смелая ты, Божана. Князь смелых любит, а вот болтливых совсем не привечает.

— Ничего не боюсь, ик, и князя не боюсь, ик. Уходи икота к паршивому Прокопу. Водичики, дай! Уф, полегчало! Заморил жену, столько людей уничтожил, бога совсем не боится… Не боюсь его! Сейчас все скажу.

— Где ты, красотулечка?

— Уходи, Ебата! И как только проник в опочивальню? Дверь на засов затворила, а ты здесь. Через стены прошел?

— Через что хочешь, пройду. На пути к тебе преград нет, красотулечка. Подойди ко мне, не бойся.

— За что мучаешь? Мало мне мужа, так теперь ты, окаянный, покоя мне не даешь.

— Мужу твоему нет дела до жены, по другой красавице сохнет. А я тебя уберечь хочу, красотулечка. Ну, что ежишься. Будто в первый раз все у нас? Зачем слезками такое личико портить.

— Матерь божья, глядя на тебя, плачет.

— Она плачет, мы богаче становимся. Где еще такой отборный жемчуг найдешь?! Иди же сюда!

— Не подходи!

— Что это? Никак ножик? И острый какой!

— Серебряный! Мне матушка дала!

— Ох, как ручкой машешь, вдруг себя поранишь, красотулечка! Дай сюда его от греха.

— Не подходи!

— …Вот все и кончилось, красотулечка. И чего сопротивлялась? Каждый раз одно и то же. Только мучишь себя зря.

— Лучше убей меня, чем этот позор терпеть.

— А ты не терпи! Не хочешь — беги! Кто тебе мешает?! — он прислушался, едва заметно шевеля ушами. — А теперь извини, дела зовут.

Исчез, будто его и не было вовсе. Виорика, чувствуя себя грязной, опустошенной и усталой, поплелась к бадье с теплой водой. Без помощи служанок залезла и тут же ушла с головой, смывая с себя скверну. Вода пахала лавандой и жасмином. Слезы текли по щекам и пали в воду. Матерь Божья смотрела на нее, и маленькие жемчужинки снова и снова падали на пол. Целую горсть за сегодняшний день можно набрать. Вот Божана и подворовывает. Правильно Ебата сказал: одни плачут, другие богатеют. Так было, есть и так будет.

Мокрые волосы водорослями облепили лицо и тело. Как же получилось, что она осталась совершенно одна. И не у кого помощи просить: родители далеко, муж… а что муж. Теперь она понимает, что значит быть соломенной женой. Вроде и колечко на пальце, а счастья по-прежнему нет.

Виорика отжала волосы и случайно коснулась незаживающей ранки на шее. Ебата приходил к ней каждые три дня, она сопротивлялась, как могла, да что толку?! Все равно брал, что хотел, и уходил. Первое время Виорика хотела пожаловаться мужу, но тот к писарю благоволил и всячески его отмечал. Поверит ли, что не она первой решилась на измену? Вряд ли. На людях Ебата гадко ухмылялся, словно хотел выдать их общую тайну. И Виорика оставила попытки поговорить с Дракулой. Тем более, что он сейчас действительно был увлечен другой.

Не хочешь — беги. Ебата прав. Надо бежать. Иначе в живых ее не оставят. Если не Драула, то Ебата решит ее судьбу. Она снова нырнула в благоуханную воду. А когда через пару минут взглянула на икону, то показалось, что богоматерь впервые за последние месяцы улыбается ей.

Где же Божана? Давно должна была с ужином вернуться.