– Мудрый человек, говорите? Хм, да он просто оборванец, – хмыкнул Унгефух и с достоинством удалился. Переводчик, напротив, остался стоять столбом, таращась на старика.

– Эрнст, – сказал Герман удовлетворенно. – Ты нуждался в подтверждении ментального воздействия? Пожалуйста, в лучшем виде.

Шеффер не возражал – он лишь потрясённо качал головой.

– Мы даже не достигли Тибета, но уже столкнулись с чудом. То ли ещё ждёт впереди… – сказал Крыжановский мечтательно.

– Лично мне не по себе стало, как только представил, что старик может и меня как этих двоих..., – буркнул Шеффер зло. – Поражаюсь, что тебе удаётся сохранять спокойствие и бодрость духа. Настоящий нордический темперамент. Куда там подевался гауптшарфюрер, что сомневался в твоём арийском происхождении – пусть бы полюбовался…

– Спасибо за добрые слова, Эрнст, но тут дело не в арийском темпераменте – просто мне кое-что известно о буддийских монахах. Уверяю, эта братия – мирная и неопасная.

– Объяснись! А то, стыдно сказать, не я тебя, а ты меня постоянно просвещаешь относительно местных нравов и обычаев.

Глубоко вдохнув, Герман приступил:

– Буддийское учение разделяет человечество на две части: нан-па, «расположенные внутри», то есть, собственно, буддисты и чи-па, «расположенные снаружи», то есть – не буддисты. Однако сами буддисты еще членятся на две подгруппы. Первая – это миряне, обязанные исполнять лишь пять заветов Будды: не убивать, не красть, не развратничать, не лгать и не пьянствовать; вторая подгруппа – это послушники и монахи. Для монахов, живущих в монастырях, обязательны все девять заветов Будды, добавляющие к запретам трапезу в неположенное время, участие в таких развлечениях как танцы, песни и театральные представления, также им нельзя пользоваться украшениями и косметикой. Ну, а для полного счастья запрещено спать на высоком или просторном ложе, да принимать от мирян золото и серебро. Другое дело – нищенствующие, бродяжничающие монахи. Как любое духовное лицо на Востоке, они пользуются у населения огромным уважением, но несут несколько иное бремя, нежели их монастырские собратья. Бродячие монахи плохо следуют основным заветам Будды, зато свято блюдут собственные обеты – обеты, данные перед лицом Благословенного, один на один.

– Из этого никоим образом не следует, что наш агпа не может нам навредить. Может, он, как раз-таки, и не давал подобного обета, – возразил Шеффер.

– В том-то и дело, – торжествующе продолжил Крыжановский, – известно сколько угодно случаев, когда странствующие монахи предавались самому безобразному разгулу и разврату, но ни одного случая, когда бы они проявили агрессию. Силу, правда, применяли, но только в целях самозащиты.

– Ценная информация, спасибо, что успокоил, – поблагодарил Шеффер, но тут же встрепенулся: – То есть, ты хочешь сказать, что этот…м-м…учёный человек, возможно, возвращается из Калькутты, где предавался непотребству с прокаженными девками в звериных клетках? То-то, гляжу – вид у него довольный как у сытого кота.

Герман рассмеялся:

– Возможно, хотя и маловероятно.

Старик же во время разговора улыбался и кивал головой, будто понимал немецкий язык.

– Быть может, уважаемый агпа соизволит сказать, как он относится к Далай-ламе? – спросил вдруг Шеффер по-тибетски.

– Зачем это тебе? – изумился Крыжановский.

– Надо, – упрямо отрезал начальник экспедиции.

Ответ монаха, однако, для Шеффера оказался непонятен:

– Что он сказал?

– Гхм, – кашлянул Герман. – Ну, ругает он Владыку Тибета.