— Необходимо! — подтвердил Кузя. — Учительниц по-другому не называют.

— А вот и называют, — возразила она и рассказала, как уже в первый день приезда в Гуменки водил ее по домам школьников секретарь сельсовета и, услужливо открывая перед ней двери, говорил: «Сюда, пожалуйста, девушка-Галинушка!»

— Секретарь секретарем…

Учительница поглядела на него сбоку и поежилась.

— А все же холодно. Ветер, уу…

— Ничего, скоро будете дома.

Кузя прикрикнул на Гнедого. А Галина, глядя на склонившиеся над дорогой молодые березы, державшие в протянутых ветвях пригоршни снега, проговорила:

— Мы, северянки, похожи на них. Кажется, у Бунина это:

Поглядела вдаль, под горку, о чем-то задумалась. Потом снова повернулась к Кузе и начала рассказывать, где была, у кого задержалась.

— В сельсоветском клубе хотят новогодний концерт дать. А народу мало, просили меня выступить. Я немного умею петь. Под гитару. Согласилась. А может быть, и вы попробовали бы выступить?

— Не знаю, не приходилось, — признался Кузя. — Мое дело — лес. Там и живу…

— Не страшно?

— А чего? — удивился Кузя. — Мы привыкшие. Работы только многовато. Мне еще и за батю приходится, болеет он.

— А у меня отца нет.

— Умер?

— С войны не вернулся… Жила с мамой в районном городе.

Помолчали.

Впереди, в млечности сумерек, показалась деревня. Большими глыбами чернели дома, сараи, раскиданные по изволоку. И через несколько минут конь на полном маху въехал в Гуменки. Галина, приподняв голову, попросила Кузю повернуть Гнедка к дому с резными наличниками, что стоял в середине деревни, у пруда. Тут, в боковушке, оказывается, и квартировала она.

Выскочив из пошевней, девушка протянула ему руку.

— Спасибо. Теперь я дома. До свидания.

Она поднялась на крыльцо и скрылась за дверью. А Кузя еще стоял, глядя на ступеньки, по которым только что простучали каблуки Галины, на дверь, которая еще слегка вибрировала. Потом натянул вожжи и тихо поехал обратно, к своему кордону.

Утром опять отправился в урочище. Опять долго там задержался. И в следующие несколько дней пропадал все там же. Но на обратном пути обязательно задерживался у поворота на Гуменки и глядел на огоньки, желтыми светлячками горевшие в деревне. Среди них находил и огонек в боковушке учительницы.

Тянуло его в Гуменки, но что-то и останавливало. Да нет, он знал, что Галина Аркадьевна такая красивая и образованная, а он, Кузя Восьмухин, недоучка — восемь классов только. И собой не вышел. Лицо будто закапано рыжей краской — все в веснушках, проклятые, даже зимой не сходят. Хорошо брату Леониду, он и статью взял, и ученостью — скоро институт окончит.

Но как-то Кузя раньше обычного вернулся домой и вечером собрался в Гуменки. Но когда подошел к знакомому дому, вдруг снова заколебался. Может, подумал, она уже забыла о нем. Да и дома ли? Нет, огонек горит. Дома. Помедлив еще, он постучал. Сразу раздвинулась занавеска. Галина увидела его и, накинув на плечи пуховый платок, вышла на крыльцо. В темноте поймала его руку.

— Ой, какая холодная. Проходите. У меня как раз чай вскипел.

— Нет, нет… Там хозяева не спят… — оробел Кузя.

— Но как же?..

— А вы… как тогда… — Он распахнул пальто и мгновенно — откуда только смелость взялась — прикрыл ее полой.

— Кузьма! Что ты, дорогой, — сказала она, пытаясь высвободиться.