— Кузьма! Что ты, дорогой, — сказала она, пытаясь высвободиться.

— Не уходите, — забормотал Кузя, обрадованный, что она назвала его «дорогой» и обратилась на «ты». — Хоть минутку… одну только… Я без вас…

— Кузьма…

— Не уходите, Галина Аркадьевна.

— А если узнает твоя девушка? — попробовала отшутиться она.

— Никто не узнает. Я один… — пролепетал Кузя, ошеломленный такой внезапной близостью с ней, слыша ее дыханье, касаясь ее тонкого стана. — Вы верьте мне. У меня нет девушек.

Галина не отвечала.

— Молчите. Вам, может, смешно? Я ведь от души, только вам… А если смешно…

— Нет, почему? — наконец так же тихо отозвалась она. — Извини, если обидела, — и дотронулась до его мягких вихров. Даже погладила, как это делала иногда мать.

Потом легонько толкнула его.

— Что это мы?.. Иди, Кузьма, домой!

И сама побежала вверх по лесенке. Затем ее каблучки застучали в коридоре и затихли, когда хлопнула дверь. А Кузя еще стоял.

Ночью он долго не мог заснуть. Все виделась она, такая близкая. А в ушах звенел ее тихий голос: «Дорогой Кузьма». Подольше бы побыть вместе! Ничего, он придет к ней завтра, послезавтра…

Весной, после окончания учебного года, она уехала на все лето домой, в районный городок, к матери. Оставила свой адрес. «Пиши, когда соскучишься. Я тоже напишу».

Кузя скучал все лето, но не писал. Стеснялся: не засмеялась бы над ошибками. Не мастак он был писать, да еще учительнице! Леонид — тот да, умеет писать. Иногда и анекдот вставит к месту. Что ж, он студент, ему повезло. Поступал в институт, когда отец еще был крепок, не болел так часто, как сейчас. Но и Леонид недалеко бы ушел, если бы не выручала семья. Сам Кузя сколько отвез ему в город и картошки, и мяса, и сала. А батя посылал и деньги, когда сын оставался без стипендии.

Теперь бы после Леонида ему, Кузе, поехать поучиться!

Понемногу он читал книги, которые брал у учительницы, благо сейчас вечера были свободные. Только так, одному, день ото дня становилось тоскливее. Уж очень долго тянулось время. Никогда еще так не бывало.

Каждый день с нетерпеньем ждал появления письмоноски. Может, какую весточку принесет от Галины Аркадьевны. Ведь обещала. Но нет, не писала. Забыла?

И как он ни скрывал свои тревоги, мать видела: страдает, сохнет сынок. Порой и говорила:

— Дурачок, не ровня она тебе. Неуж своих, деревенских нет? Забудься, сходи погуляй. Слышь, поют…

— Перестань, мама! — сердился Кузя, недоумевая, откуда она-то знает, что он любит учительницу.

Скорей бы, скорей шло время, скорей бы первое сентября!

Она приехала в конце августа. Кузя встретился с ней еще днем на полевой тропе, когда она шла в Гуменки, а он в сельсовет. Раздвигая руками спелую рожь, учительница что-то напевала. Кузя бросился к ней.

— Галина Аркадьевна?

— Кузьма!

Они стояли взявшись за руки и глядели друг на друга.

— Как ты загорел. И возмужал. Но похудел. Доставалось?

— Как всем деревенским. А вы тоже загорели. Еще красивше стали.

— Кузьма, я не люблю комплиментов, — погрозила она и справилась: — Долго сегодня думаешь работать?

— Вечером приду.

И опять начал торить тропку к ее крыльцу. И опять ему было хорошо. Иногда она выходила на крыльцо с гитарой и, медленно перебирая струны, пела задумчиво.

— Эх, далеко же мы, в глуши. В городе сейчас… Но что ты стоишь? Сядь рядом.