Все у него горело в груди.

А может, хотела забыть его, раз не писала ему? Но зачем тогда, назвалась больной? Стеснялась сказать правду? А может, может, она и не любила его, Кузю, и когда сидела рядом, то думала о Леониде?

Поток тревожных догадок захлестнул душу Кузи.

Вспомнил о словах матери: «Не ровня!»

Все теперь, все. Похмелье кончилось.

Но как можно без нее? Забыть, махнуть рукой? Что, мол, было, то быльем порастет?..

Он заворочался, завздыхал, затем отодвинулся от брата, прижался лбом к стене, к холодной штукатурке и все же не выдержал: уронил слезу.

Леонид прижался к нему.

— Кузя, успокойся. Если бы я знал…

— Но она-то знала…

— Ее ты тоже не вини. Ну, не хватило смелости сразу признаться, что любит… другого. Бывает.

— Видно, так.

— Да, так вот случилось. Прошу тебя — не терзайся. Не надо, браток. Ты еще такой молоденький, твое еще придет.

— Не уговаривай. Чужое счастье не возьму! — отрезал Кузя.

И замолчал. Сколько потом Леонид ни вызывал его на разговор, он не откликался.

В окно глядела луна, а в палисаднике, как в полусне, с шуршаньем вздрагивали ветки берез. Где-то еще время от времени брехала собака, и кто-то тихо-тихо пробирался по росной траве у стены. Наверное, кот Гусар. Затем и эти осторожные шаги пропали. Ночь плыла над деревней. Плыла, как всегда, спокойно, размеренно. Только Кузю эта тишина не могла успокоить.

Долго не мог уснуть и Леонид.

Не дождавшись рассвета, Кузя встал. Вчера мать наказывала пораньше выехать в лес. Как это было кстати! Пройдя мимо кухни, он увидел, что мать хлопочет у печки.

— Уже встал, — обрадовалась она. — Сегодня и я поеду, помогу тебе. — Но тут же насторожилась: — А глаза-то какие у тебя…

Он хлопнул дверью, гулко прошел в сени, а оттуда спустился на двор к Гнедому, который обирал со дна ясель последние былинки клевера.

— Уже оплел все? Ах ты, обжорушка! — похлопал он по холке коня. И, подбросив ему новую охапку сена, прижался головой к гривастой шее, гладя спутанные, давно не стриженные волосы, теплый шелк кожи. Конь тоже доверчиво жался к молоденькому хозяину. Затем ткнулся ему в щеку мягкой, бархатистой мордой, лизнул и мотнул головой.

Он запряг Гнедого. Леонида не разбудили. Пусть уж гость отдыхает безо всяких забот. Не завернет Кузя и к дому Галины Аркадьевны, не взглянет в окно с слегка приоткрытой занавеской. Пусть и она отдыхает…

Кузя подхлестнул коня и погнал по улице. Скорее, скорее надо уехать подальше. Он и полем, и лугам неистово гнал Гнедого. Напрасно мать просила утихомириться. Только когда дорога, перескочив через сырой овраг, стала подниматься в гору, всю пегую от пожелтевших берез, среди темной толпы елок, он придержал разгоряченного, всхрапывающего коня. И прислушался к чему-то.

— Слава богу, опомнился, — даже перекрестилась мать. — Сказал бы, что хоть с тобой. Все из-за нее?

— Мама, не надо! — сказал Кузя. — Ты лучше скажи ему… — Тут он осекся.

— Кому?

Кузя вместо ответа подхлестнул Гнедого. Телега, перевалив через изволок, затарахтела по неровной дороге.

— Кому? Не утаивай, чего уж…

Кузя замотал головой. Нет, он не скажет. И вообще не надо бы ему рот раскрывать. На кого жаловаться-то?

Но вечером, по приезде домой, мать сама увидела: Леонид, выйдя на улицу, повернул на дорогу в Гуменки, где жила учительница.