Он садился, с нескрываемой лаской глядел на нее.

— Скажи, Кузьма, без меня ты никого не приметил?

— Как же я могу, Галина Аркадьевна?..

— Кузьма, назови хоть раз меня по имени.

— Вас не могу. Может, потом. И вы не сомневайтесь ни в чем. Вы у меня одна.

— У тебя одна… — повторила она с каким-то значением. — Милый, милый Кузьма, светлая душа!.. Пожалуй, следующий раз мне не надо уезжать домой. Или уехать, то совсем.

— Почему совсем? Что вы, Галина Аркадьевна?

— Может, так лучше. Для тебя и для меня, — сказала она и, тронув струны, тихо продекламировала:

Кузя слушал обеспокоенно. Что-то, думал, с ней произошло, что-то ее волнует. Чудная, непонятная все-таки: сидит рядом, вздыхает и вроде что-то держит на душе. Но что? Когда Кузя все, все узнает?

У него уже вертелся на языке вопрос: «А вы, Галина Аркадьевна, никого там, в городе, не приметили?» Но нет, ему не задать этот вопрос. Да и стоит ли? Ведь по-прежнему она ласкова. Еще отпугнешь. А без нее ему, Кузе, жизнь не в жизнь!

В один из вечеров Кузя не смог встретиться с Галиной. Повез отца в районную поликлинику, задержался там долго, домой вернулся лишь на другой день. До потемок пришлось копать картошку на усадьбе. Едва дождался, когда погасла короткая осенняя заря, когда темень окутала деревню.

Сегодня он долго-долго будет сидеть вместе с Галиной Аркадьевной. В деревне затихли все звуки, одни последние листья тополей где-то в вышине, как жестянки, надоедливо шаркали друг о друга. Низко спустились облака, повеявшие влагой. Должно быть, ночью соберется дождик. В сентябре всегда так: постоят недолго сухие дни, а потом и пойдут дожди, холодные, нудные.

Ну и пусть идут, пусть льет, только бы она, Галина Аркадьевна, была с ним. Он не ощущал усталости.

Как и всегда, он поднимался на крылечко с бьющимся сердцем. В темноте обнял ее, прижался головой к ее груди, слыша, как у нее стучит сердце.

— Наконец-то… — шептал он. — Едва дождался. Такие были долгие эти дни…

— Хватит, Кузьма. Мне сегодня нездоровится…

— Заболела? — испугался Кузя. — Но как же, надо бы врача. Съездить? Я быстро, а?

— Не надо. Иди, Кузьма.

Она провела рукой по его глазам, щеке, шее.

«Как прощается», — мелькнуло у Кузи.

— Может, съездить все же к врачу? — опять предложил он.

— Не надо. Все должно пройти… — снова отказалась она и, подумав, спросила: — Кузьма, я привезла антологию современных стихов. Пойдем, возьми почитать.

«Вот и с книгами — как на прощанье», — подумал он. И сказал:

— После возьму.

— Милый Кузьма!.. — произнесла она со вздохом и, поцеловав, пошла. Но на последней верхней ступеньке остановилась, наказала: — Завтра не вызывай меня.

Да, конечно, он мешать не будет. Пусть только скорее поправится.

А дома Кузю ждала телеграмма от брата. Тот ехал домой и просил встретить на станции. Кузя обрадовался: собрался-таки. Как раз кстати, с ним он и пробудет весь следующий вечер.

И утром он поехал на станцию. Дорога шла через Гуменки, и Кузя, поравнявшись с домом учительницы, придержал Гнедого. И хоть не увидел свою Галину Аркадьевну, но кивнул в окно. Поправляйся, мол, а я привезу брата. Ученого! Подожди, он понравится тебе. Гордость за брата распирала душу Кузи.

Леонида он не видел с зимы. И когда тот вышел на станции из вагона, высокий, широкоплечий, в модном плаще, с чемоданом, Кузя радостно заулыбался: вон какой важный мой брат! Он, раскинув руки, побежал к нему, обнял.