На другой день мать проводила Леонида на железнодорожную станцию.

Внезапный отъезд брата, однако, ничуть не погасил смятения Кузи. Если Галина Аркадьевна любит Леонида, то теперь уж расстояние не помешает им. И он, Кузя, навсегда будет лишним. И все-таки где-то в уголке души еще теплилась робкая надежда: а вдруг все переменится?

Кузя с нетерпением ждал возвращения матери. Должна же она что-то сказать ему. Но, вернувшись, мать только нарочито громко посетовала на себя:

— Чуть не опоздали к поезду. А Леониду с утра уж на работе надо быть…

Ох, плохо хитрила мать: Кузя-то хорошо знал, что срок отдыха у Леонида еще не кончился. Еще несколько дней мог бы прожить дома. Значит, из жалости к нему, Кузе, увезла его с кордона.

Кузя вышел из дома, сел на скамейку у палисадника. Кругом стояла тишина. Но вот откуда-то долетели звуки гармошки. Прислушался: кажется, из Гуменок. Казалось, она звала его, и он встал, послушно пошел. Только до невозможности длинной показалась в этот раз дорога в деревню. На краю Гуменок под старыми тополями толпились парни и девчата. Гармошка заливалась вовсю. Слышались веселые голоса. Танцевали. Может, и ему потанцевать? Ведь умеет же он, да еще как! В школе девчонки говорили: лучше Восьмухина никто не танцует.

Нет, нет! Он повернул в сторону на тропку, бесцельно побрел, сам не зная куда.

Было уже совсем темно, сильно дуло. Он поднял воротник пиджака, глубже запустил руки в карманы брюк. И шагал, шагал. А вдогонку, в спину ему неслись задорные звуки гармошки. Они как бы подгоняли его.

Вдруг он услышал негромкий голос, до боли знакомый:

— Кузьма, подожди!

Поднял голову. Сначала увидел дом учительницы — к нему все-таки привела стежка! Потом увидел и ее, Галину Аркадьевну. Она сходила с крыльца. Кузя хотел пройти мимо, но она окликнула его:

— Куда ты, Кузьма?

— Не знаю… Мне ведь куда теперь?..

— Кузьма, не сердись.

Он слегка отстранил Галину и пошел дальше.

Вот и прогончик вдоль стенок тына, увешанного ветками спелого хмеля. Сколько раз по вечерам проходил он этим прогончиком к ее крыльцу. А сегодня уходит. Прощай, Галина Аркадьевна! Говорить нам не о чем! Все ясно.

Но когда миновал тын, он остановился. Безмерно тяжело оказалось вот так ни с чем уходить. Оглянулся. Но ни на тропе, ни у крыльца ее уже не было.

Кузя оторопел. Не стала ждать? Неужели это и есть конец, на что он сам только что был готов? Не раздумывая, припустил бегом к дому Галины Аркадьевны, задевая за ветки хмеля, за выступы тына. Бегом вбежал и на крыльцо. Не стал раздумывать и у дверей в избу: рывком раскрыл ее и шагнул в комнату учительницы.

Галина стояла, прижавшись спиной к этажерке с книгами. Она еще не сняла платок, пальто, туфли. Казалось, ее ничуть не тронуло вторжение Кузи, взгляд был какой-то отчужденный. Восьмухин бросился к ней, взял ее руки в свои, сразу ощутив их дрожь.

— Галина Аркадьевна, успокойтесь, — начал торопливо Кузя. — Это я, я виноват.

— Не надо, Кузьма, — остановила она его.

Кузя притих. А она все так же глядела поверх его головы в окно, куда-то вдаль. Потом спросила:

— Ты брата своего любишь?

Кузя кивнул.

— Скоро он уехал.

— Жалеете?

Она не ответила, только провела рукой по глазам, как бы для того, чтобы дальше видеть.

— Вы же любите его. Ведь любите? — полушепотом спросил он. — Что молчите? Тогда не сказали и теперь…

— Кузьма, добрый мой человек, не спрашивай, не надо.

— Но я должен знать! — умоляюще поглядел он на Галину.

Галина наконец перевела взгляд на Кузю, немного этот взгляд потеплел.