|
Приловчился Вениамин выдумывать сны веселые и занимательные. Одно тяготило его: надо было изобретать, и вот за несколько дней начинал он придумывать веселые сны, сидя на сундуке и шлепая по коврику картами, пухлыми и сальными, как щеки игрока. Тупо влипал глазами в одну точку, измышлял и до того дошел, что в действительности совсем перестал сны видеть. Просыпался, тужился, припоминая, но позади была чернота - гладко, как стесано, и черно, не то что сна - лица ни одного не видел. Выдыхался Вениамин в нехитрых своих выдумках, а пан сердился, изловив рассказчика в повторах: - Ты мне, пакость этакая, и в четверг этот сон про лошадь рассказывал. Что же ты, черт тебя побери?.. - Обратно видал, Николай Алексеевич! Истинный Христос, в другой раз вижу, - не теряясь, врал Вениамин. В декабре Григория с сидельцем вызвали в Вешенскую, в станичное правление. Получил сто рублей на коня и извещение, что на второй день рождества выезжать в слободу Маньково на сборный участок. Григорий вернулся из станицы растерянный: подходило рождество, а у него ничего не было готово. На деньги, выданные казной, и на свои сбережения купил на хуторе Обрывском коня за сто сорок рублей. Покупать ходил с дедом Сашкой, сторговали коня подходящего: шестилеток, масти гнедой, вислозадый; был у него один потаенный изъян. Дед Сашка, теребя бороду, сказал: - Дешевше не найдешь, а начальство недоглядит. Хисту [хист - ловкость, сноровка, умение] у них не хватит. Оттуда Григорий ехал на купленном коне верхом, пробовал шаг и рысь. А за неделю до рождества явился в Ягодное сам Пантелей Прокофьевич. Кобылу, запряженную в кошевки, не въезжая во двор, привязал к плетню, захромал к людской, обдирая сосульки с бороды, лежавшей на воротнике тулупа черным бруском. Григорий растерялся, увидев в окно отца: - Вот так ну!.. Отец!.. Аксинья зачем-то кинулась к люльке, кутая ребенка. Пантелей Прокофьевич влез в комнату, напустив холоду; снял треух и перекрестился на образ, обводя стены медлительным взглядом. - Здорово живете! - Здравствуй, батя, - вставая с лавки, отозвался на приветствие Григорий и, шагнув, стал посередине комнаты. Пантелей Прокофьевич сунул Григорию мерзлую руку, сел на край лавки, запахивая полу тулупа, обходя взглядом Аксинью, пристывшую у люльки. - Собираешься на службу? - А то как же? Пантелей Прокофьевич замолчал, оглядывая Григория испытующе и долго. - Раздевайся, батя, назяб ить, небось? - Ничего. Терпится. - Самовар поставим. - Спасибочка. - Соскабливая ногтем с тулупа давнишнее пятнышко грязи, сказал: - Там привез тебе справу: два шинеля, седло, шаровары. Возьми... Все там. Григорий без шапки вышел и взял с саней два мешка. - Когда выступать? - полюбопытствовал Пантелей Прокофьевич, вставая. - На второй день рождества. Что ж, батя, едешь? - Поспешаю пораньше возвернуться. Он простился с Григорием и, так же обходя взглядом Аксинью, пошел к двери. |
