|
- Иди с нами косить, пан! - Жир иди растряси трошки! - Бери косу, а то паралик захлестнет!.. - кричали из белорубашечных шеренг казаков. Пан очень хладнокровно улыбался, вытирая каемчатым платком закатную розовость лысины, и шел с вахмистром отводить новые участки покосной травы. В полдень приезжала кухня. Казаки умывались, шли за едой. Ели молча, зато уж в послеобеденный получасовой отдых наверстывались разговоры. - Трава тут поганая. Супротив нашей степовой не выйдет. - Пырею почти нету. - Наши в Донщине теперь уж откосились. - Скоро и мы прикончим. Вчерась рождение месяца, дождь обмывать будет. - Скупой поляк. За труды хучь бы по бутылке на гаврика пожаловал. - Ого-го-го! Он за бутылку в алтаре... - Во, братушки, что б это обозначало: чем богаче - тем скупее? - Это у царя спроси. - А дочерю помещикову кто видал? - А что? - Мя-а-асис-тая девка! - Баранинка? - Во-во... - С сырцом ба ее хрумкнул... - Правда ай нет, гутарют, что за нее из царского роду сваталися? - Простому рази такой шматок достанется? - Ребя, надысь слыхал брехню, будто высочайшая смотра нам будет. - Коту делать нечего, так он... - Ну, ты брось, Тарас! - Дай, дымнуть, а? - Чужбинник, дьявол, с длинной рукой - под церкву! - Гля, служивые, у Федотки и плям хорош, а куру нету. - Одна пепла осталась. - Тю, брат, разуй гляделки, там огню, как у доброй бабы! Лежали на животах. Курили. До красноты жгли оголенные спины. В сторонке человек пять старых казаков допытывались у одного из молодых: - Ты какой станицы? - Еланской. - Из козлов, значится? - Так точно. - А на чем у вас там соль возют? Неподалеку на попонке лежал Крючков Козьма, скучал, наматывал на палец жидкую поросль усов. - На конях. - А ишо на чем? - На быках. - Ну, а тарань с Крыму везут на чем? Знаешь, такие быки есть, с кочками на спине, колючки жрут: как их звать-то? - Верблюды. - Огхо-хо-ха-ха!.. Крючков лениво подымался, шел к проштрафившемуся, по-верблюжьи сутулясь, вытягивая кадыкастую шафранно-смуглую шею, на ходу снимал пояс. - Ложись! А вечерами в опаловой июньской темени в поле у огня: Поехал казак на чужбину далеку На добром своем коне вороном, Свою он краину навеки покинул... Убивается серебряный тенорок, и басы стелют бархатную густую печаль: Ему не вернуться в отеческий дом. Тенор берет ступенчатую высоту, хватает за самое оголенное: Напрасно казачка его молодая Все утро и вечер на север смотрит. Все ждет она, поджидает - с далекого края Когда же ее милый казак-душа прилетит. И многие голоса хлопочут над песней. Оттого и густа она и хмельна, как полесская брага: А там, за горами, где вьются метели, Зимою морозы лютые трещат, Где сдвинулись грозно и сосны и ели, Казачьи кости под снегом лежат. |
