Пирмин задумчиво поднимает еще один камень.

Неле пригибается.

— Мы начнем сначала, — говорит мальчик.

— Сегодня больше не хочу, — говорит Пирмин.

— Еще только разок, — говорит мальчик. — А? Еще один раз!

— Не хочу больше, замолкни, — говорит Пирмин.

И они садятся рядом с ним. Костер почти догорел, еле тлеет. Перед глазами мальчика возникает картина, и он не знает, вспоминает он реальность или сон: ночь, шум в подлеске, гул и треск, и хруст со всех сторон, огромное животное с головой осла, с широко распахнутыми глазами, крик, какого он раньше не слыхал, поток горячей крови. Он трясет головой, гонит воспоминание, нащупывает руку Неле. Она сжимает его пальцы.

Пирмин хихикает. Мальчик не в первый раз задается вопросом, не читает ли тот его мысли. Это не так уж трудно, Клаус рассказывал, нужно только знать правильные заговоры.

Вообще Пирмин неплохой человек. По крайней мере, не совсем плохой, не такой скверный до мозга костей, как кажется на первый взгляд. Иногда в нем чувствуется что-то мягкое, податливость, которая могла бы обратиться добротой, если бы он не жил тяжелой жизнью странствующего люда. Он слишком стар, чтобы перебираться с места на место под дождем и спать под деревьями, но ему не повезло, он упустил все шансы на постоянный кусок хлеба и крышу над головой, и теперь нового случая уже не будет. Либо через несколько лет у него так разболятся колени, что он больше не сможет кочевать, и придется ему оставаться в первой попавшейся деревне, если какой-нибудь крестьянин из жалости согласится взять его в батраки, что вряд ли, никто со странствующим людом связываться не хочет, это к несчастью и к плохой погоде, и соседи будут злословить. Либо ему придется просить милостыню перед воротами Нюрнберга, Аугсбурга или Мюнхена, внутрь города нищих не пускают. Несчастным бросают еду, но на всех никогда не хватает, подачки достаются тем, кто сильнее. Там, значит, Пирмин умрет с голода.

А может быть, до этого дело не дойдет. Оступится где-нибудь по дороге: влажные корни — штука опасная, на мокром дереве попробуй не поскользнись, или полезет в гору — и камень под ногой пошатнется. И будет он лежать со сломанной ногой на обочине, и прохожие будут с отвращением обходить его, валяющегося в грязи, стороной, ведь что им делать — на себе его тащить? Греть и кормить, и лечить, как родного брата? Такое только в житиях святых случается, не в жизни.

Из того, что может случиться с Пирмином, что было бы для него лучше всего? Чтобы у него остановилось сердце. Чтобы он почувствовал вдруг укол в груди, почувствовал резь в кишках во время выступления на какой-нибудь рыночной площади: вот он поднимает глаза к мячам, мгновение ярчайшей боли — и все позади.

Он мог бы сам об этом позаботиться. Это дело нехитрое. Странствующий люд часто так делает, многие знают грибы, мягко и без боли усыпляющие навсегда. Но Пирмин признался им как-то в момент слабости, что не решается. Заповедь жестока: кто убьет себя, избегнет невзгод этой жизни, но ценой вечной муки в следующей. А вечно — это не просто очень долго. Самое долгое время, которое ты только можешь себе представить: будь то хоть в тысячу раз больше лет, чем нужно воробью, чтобы клювом сточить гору Броккен, это лишь самая малая толика самой малой толики вечности. И хоть вечность тянется и тянется, к ужасу ада не привыкаешь, не привыкаешь к одиночеству, не привыкаешь к боли. Так оно устроено. Так что разве можно обижаться на Пирмина за то, что он такой, как есть?

А ведь все могло бы быть иначе. Он знавал и хорошие времена, когда-то у него было будущее. Однажды Пирмин был в Лондоне, и всякий раз, как напьется крепкого пива, начинает об этом говорить. Рассказывает о Темзе, широкой и блещущей при свете луны, о пивных, о многолюдных улицах, о городе до того огромном, что можно день, и два, и три по нему идти, и все еще не пройдешь его насквозь! И всюду театры.