Он был молод. Среди многих других артистов он прибыл в Лондон в свите юного курпринца Фридриха. Тот отправился в Англию, чтобы жениться на принцессе Елизавете, а так как англичане ценят артистов, то Фридрих привез с собой всех, кем могла похвастаться его родина: чревовещателей, огнеглотателей, метеористов, кукловодов, борцов, рукоходцев, горбунов, живописных уродов — и Пирмина тоже. На третий день праздников Пирмин в доме некоего Бэкона жонглировал своими мячами. Столы были покрыты цветочными лепестками, хозяин дома с умной недоброй усмешкой стоял у входа в зал.

— Так и вижу их, — говорит Пирмин. — Чопорная принцесса, растерянный жених. Надо его найти!

— Кого?

— Его! Говорят, он кочует из страны в страну, объедает протестантских аристократов. Говорят, он все еще пытается изображать из себя короля. Говорят, он таскает за собой что-то вроде свиты. А есть ли у него в свите шут? Может быть, старый придворный шут — это как раз то, что нужно безземельному королю.

Пирмин это не в первый раз говорит. Это тоже от крепкого пива: повторяет одно и то же и немало не смущается этим. Но сейчас, у костра, он молча жует последний кусок вяленого мяса, а дети сидят голодные рядом и прислушиваются к звукам леса. Они держатся за руки и пытаются думать о чем-нибудь таком, что может отвлечь от голода.

Если достаточно упражняться, это получается неплохо. Кто по-настоящему знает голод, знает, и как придушить его на некоторое время. Надо изгнать из себя всякое представление о съедобном, сжать кулаки, взять себя в руки, не допускать мыслей о еде. Вместо этого можно думать о жонглировании — упражняться полезно даже мысленно. Или можно представить себе, как идешь по канату, невероятно высоко, над вершинами и облаками. Мальчик мигает, не отводя глаз от догорающего костра. От голода становишься легче. Глядя на красные искры, он представляет себе, что видит под собой яркий день, что его слепит солнце.

Неле кладет голову ему на плечо. Брат, думает она. Он — все, что у нее осталось. Она думает о родном доме, который больше не увидит, о матери, которая редко была весела, об отце, который бил ее больнее, чем Пирмин, о братьях, сестрах, батраках. Думает о жизни, которая ждала ее: сын Штегера, работа в пекарне. Конечно, она не позволяет себе думать о хлебе — но теперь, подумав о том, что думать о нем нельзя, она все же не удержалась, и вот она видит перед собой пышную буханку, вдыхает ее запах, чувствует мякоть между зубами.

— Перестань! — говорит мальчик.

Она смеется: и как он только догадался, о чем она думает. Помогло, хлеб исчез.

Пирмин кренится вперед. Лежит на земле тяжелым мешком, храпит, как животное, спина вздымается и опускается.

Дети обеспокоенно переглядываются.

Холодно.

Скоро огонь угаснет.

Великое искусство света и тени

Адам Олеарий, готторпский придворный математик, куратор герцогской кунсткамеры и автор повествования о преисполненном испытаний посольстве в Московию и Персию, из которого вернулся за несколько лет тому назад практически невредимым, обычно не лез за словом в карман, но сегодня волнение мешало его речам. И немудрено: на него пристально смотрел, окруженный полудюжиной секретарей в черных рясах и чудесным образом не согбенный грузом своей невероятной учености, не кто иной, как отец Афанасий Кирхер, профессор римской коллегии.

Хоть они увиделись впервые, но обращались друг к другу, будто знакомы полжизни, как это принято среди ученых. Олеарий осведомился, что привело сюда досточтимого коллегу, намеренно не уточняя, имеет он в виду Священную Римскую империю германской нации, Гольштейн или возвышающийся за ними замок Готторп.

Кирхер помолчал, будто извлекая ответ из глубин своей памяти, а затем тихим и несколько тонким голосом ответствовал, что покинул Вечный город, преследуя ряд целей, важнейшая из которых — поиск медикамента от чумы.