— Мы не претендуем на Богемию, — сказала Лиз. — Но мы не отречемся от курфюршества. Мой первенец был добр и умен, его кандидатура всех бы устроила, но он умер. Утонул. Лодка перевернулась.

— Мне очень жаль, — сказал Волькенштайн с тронувшей ее простотой.

— Мой второй сын, следующий в престолонаследии, не умен и не добр, но пфальцское курфюршество по праву принадлежит ему, и, если баварец не хочет его отдавать, значит, нужно создать восьмое. Протестанты не потерпят иного решения. Если мое предложение не будет принято, я вернусь в Англию, где парламент сместит моего брата и коронует сына — и он потребует Прагу с высоты английского трона, и война не окончится. Я не дам ей окончиться. Я в одиночку.

— Не стоит так волноваться, — сказал Ламберг. — Я передам его императорскому величеству послание вашего высочества.

— И еще: мой муж должен быть включен в амнистию. Если прощаются все деяния войны, должны простить и его.

— Этого не будет, — сказал Ламберг.

Она встала. В ней кипела ярость. Она чувствовала, как краснеет, но смогла приподнять уголки рта, опереться тростью об пол и повернуться к двери.

— Великая и неожиданная честь. Луч света в моем скромном пристанище.

Ламберг снял шляпу и поклонился. В его голосе не было слышно и тени иронии.

Волькенштайн первый приблизился к двери, постучал, и лакеи немедленно раздвинули створки снаружи. Лиз вышла в вестибюль, Волькенштайн за ней. К ним примкнула камеристка, и они направились к выходу.

— Что касается жилища для вашего королевского высочества, — сказал Волькенштайн, — мы могли бы предложить…

— Он может не утруждать себя.

— Это не труд, а великая…

— Неужели Он полагает, что я желаю квартировать в помещении, кишащем императорскими шпионами?

— Откровенно говоря, где бы ваше королевское высочество ни остановилось, шпионы будут всюду. Их у нас так много. Сражения мы проигрываем, тайн осталось немного. Чем же нашим бедным шпионам целыми днями заниматься?

— Император проигрывает сражения?

— Я только что оттуда, из Баварии. А палец мой все еще там!

Он поднял руку в перчатке и пошевелил пальцами — оболочка для правого указательного была пуста.

— Мы потеряли половину армии. Ваше королевское высочество выбрало недурной момент. Пока мы сильны, мы не идем на компромиссы.

— Момент удачный?

— Момент всегда удачный, если правильно браться за дело. «От счастья не беги и не считай бедой коварство времени и сумрачность пространства».

— Что-что?

— Это немецкий поэт написал. Такое теперь бывает. Немецкие поэты! Его звали Пауль Флеминг. До слез прекрасные стихи, жаль, умер рано, больные легкие. Представить себе невозможно, каких высот он мог бы добиться. Из-за него я решил тоже писать по-немецки.

Она улыбнулась.

— Стихи?

— Прозу.

— В самом деле, по-немецки? Я как-то пыталась читать Опица…

— Опица?!

— Да, Опица.

Оба рассмеялись.

— Я знаю, звучит безумно, — сказал Волькенштайн. — Но мне кажется, это возможно; я собираюсь когда-нибудь описать свою жизнь по-немецки. Поэтому я здесь. Когда-нибудь люди захотят узнать, каково это было — присутствовать на великом конгрессе. Я привез из Андекса в Вену одного артиста, вернее, это он меня привез, без него я бы не выжил. И когда его императорское величество отправил артиста выступать перед посланниками, я воспользовался случаем и присоединился.