Идею передвижного туалета Ранул встретил таким хохотом, я даже испугался за его здоровье. Так же внезапно мужик успокоился и сказал, мол в этом новшестве чего‑то есть и, если в других странах…

Короче, расстались мы лучшими друзьями, и до лестницы шли в обнимку. Потом я обратно повернул. Машку решил проведать, да и за жизнь поговорить. Не очень‑то мы ладили последние дни. Не знаю, с чего она взяла, что мне нужен хозяин. Вроде как, позаботиться о себе я сам не могу. Вбила в свою башку, что я – обиженный Санутом. Гайнул, короче. Есть у этого слова другой перевод, но он мне нравится еще меньше, чем «стукнутый».

Ну, не знаю я некоторых очевидных вещей – для Машки очевидных, не для меня! – так это не повод считать меня дебилом и обзывать гайнулом. Моему незнанию есть вполне разумное объяснение. Но Машка мне не верит. Чего она думает, я не знаю, а вот чего говорит – так лучше и не повторять. И откуда она такие слова знает? Или этому в ведьмовских школах учат?

Не таким уж я пьяным был, когда возле Машкиной двери остановился. Просто не учел, что дверь толстая. Стукнул разок и ручку на себя. А дверь и открылась.

Маленькая комната оказалась у Машки. Куда как меньше моей. И почти все место занимает кровать. А на ней – скромная такая групповушка. На троих.

Лица мужика я не увидел. Только синий плащ ковром на полу. И такого же цвета штаны. На златовласке остались только сапоги. Голой она оказалась еще аппетитнее, чем я думал. А Машка почти затерялась между ними. И была единственной, кто меня заметил.

Извиниться или ругнуться я не успел. Чего‑то остро‑стальное вдруг появилось в Машкиных пальцах, хищно блеснуло сквозь рыжие лохмы и я тут же захлопнул дверь. Чего‑то ударило в нее с той стороны. А может, мне показалось. Но открывать дверь еще раз я не стал.

И когда протрезветь успел, не заметил.

Добрел до своего номера – медленно шел, все ждал, что Машка выйдет, позовет, – закрыл дверь на засов, в руку мою толщиной, и одетым повалился спать. До восхода Санута у меня еще было время.

24

«…было его имя Онан… и уронил он свое семя на землю…» Кажется, так писано в древней и мудрой книге, которая вряд ли есть в этом мире.

Чего это я об онанизме вспомнил? А чем еще мужику заняться, когда все общественно полезные дела запрещены? Правильно, им самым и заниматься. Физическим или виртуальным. Ну, до физического у меня… не то чтобы руки не дошли… дошли бы они, куда бы делись. Просто стремно мне развлекать самого себя во время желтой луны. Машка столько ужасов про нее рассказала, я и не знаю уже, чему верить. А в другое время все остальные развлечения к моим услугам. Вот и не искушаю судьбу. Видал я бедолаг со съехавшей крышей. В своем мире видал, не в этом. Вот и приходится заниматься виртуальным онанизмом – думать.

А чем мысль отличается от других отходов жизнедеятельности? Тем, что невидима? Так это для меня она невидима, а для других, может, очень даже… Вот если человек не видит свое отражение или вообще слепой – так он чего, и не существует вовсе?

Вопрос тот еще.

Был у меня приятель, любил спрашивать такие вопросы. Пять минут базара с ним и у неподготовленного человека планка падала. У подготовленного – через десять. Витька Карамазин звали его. «Куда остальных братков дел?» – прикалывались мы над ним. А ведь никто из нас так и не читал этих «Братьев Карамазовых». Не было потребности. Ни у кого. Кроме Витьки. Подподушечной книгой она стала у него. За неимением личного стола. Днем в сумке, ночью – под подушкой. «Я не такой, как они, – тыкал Витька в обложку. – Я еще круче!» Может, и круче, сравнить‑то мне не с чем. Долго он с ней носился – года три, а потом сам чего‑то кропать начал. Карандашом.