— И тебе этого будет достаточно?

— Думаю, да.

— Но ведь ты не сможешь проверить, правду ли я говорю.

— Нет. Полагаю, нет.

— Тогда верь в то, во что тебе больше нравится верить. А теперь пошли, нам предстоит долгая ночь.

Он повесил себе на пояс меч, перекинул щит через плечо, взял копье и покинул свой дом.

Филист хотел остановить его и продолжить разговор, но не смог выдавить из себя ни звука. Он остался один в пустой комнате, слушая приглушенные рыдания женщин Гелы, оглашающие сумерки.

Камарину окружали мощные стены, а с востока ее защищало болото, препятствующее использованию военных машин. Значит, ее можно было защитить, если бы Гимилькон надумал остаться в Геле. Но этого не произошло. Как только он сообразил, что город пуст, он оставил его на разграбление своим наемникам, велел перебить всех старых и больных, оставшихся в своих домах, и снова двинулся в поход. Зима его не пугала, морские бури, способные причинить серьезный ущерб флоту, его не беспокоили. Теперь он был уверен, что никто не может оказать ему сопротивление, другие греческие города Сицилии падут один за другим, словно в причудливой настольной игре.

Каждый день перед закатом вестовые, отправляемые Дионисием в оставленные земли, сообщали ему, где именно находится армия преследователей.

А та не останавливалась. Она не собиралась останавливаться — во всех смыслах, ни перед чем.

Италийские греки уже отделились от армии союзников и отправились кратчайшим путем к проливу, так что об их участии в дальнейшей борьбе не могло быть и речи.

Камарину тоже придется покинуть.

Несмотря на заметное очевидное недовольство в войсках, приказы Дионисия исполнялись, ему по-прежнему подчинялись как верховному главнокомандующему сиракузской армии.

На следующий день после эвакуации Гелор, один из командующих сиракузской конницей, сообщил, что на расстоянии примерно пятидесяти стадиев перед ним замечены странные перемещения, и вызвался выехать вперед, дабы расчистить путь, если потребуется.

Дионисий разрешил, и Гелор галопом поскакал прочь вместе со своим отрядом, состоявшим примерно из тысячи человек.

Лептин подошел к брату:

— Куда это они?

— Обнаружены какие-то подозрительные передвижения примерно в пятидесяти стадиях отсюда. Я бы не хотел, чтобы это оказалась обошедшая нас легкая конница карфагенян. Они отправились вперед, расчистить путь.

— Расчистить путь? Или расставить тебе ловушку? Они мне не нравятся. Все эти надменные и заносчивые аристократы нас презирают за то, что мы не принадлежим к их сословию, и выговор у нас как у обитателей народных кварталов. Уверен, что они радуются твоим неудачам. Им наплевать на беды этих несчастных… — продолжал он, указывая на колонну беженцев, двигающуюся по тропинке. — Им нужно лишь твое поражение. Помни об этом.

Дионисий промолчал. Обвинения в наивности злили его больше прочих. Он бы предпочел, чтобы его считали преступником, а не простаком.

— Где Филист? — спросил он.

— Не знаю. В последний раз я видел его где-то позади колонны, он помогал старушке, которая не могла сама идти.

— Не знаю, что и думать. В конце концов, я…

— Зачем ты женился на дочери Гермократа? Забудь об этом. Многие из этих мерзавцев праздновали и даже напились в ту ночь, когда тебя ранили, а ее…

— Хватит! — воскликнул Дионисий, да с такой яростью, что кое-кто из беженцев, проходивших в это мгновение мимо них, в ужасе обернулся.

— Как хочешь, — ответил Лептин, — но все именно так, как я тебе говорю, даже если тебе это неприятно.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дионисий через некоторое время.