— Место неподходящее, — заметил Клеоним. — Сегодня мы в этом убедились. Кроме того, мы, италийцы, на своем совете пришли к заключению, что кампания началась слишком поздно. Если погода ухудшится, весьма вероятно, что мы не сможем пересечь пролив. И тогда наши города останутся незащищенными. Нам приходится остерегаться собственных варваров, вам это хорошо известно.

— Я придерживаюсь того же мнения, — согласился с ним Гелор. — Многие наши лошади охромели среди этих оливковых пней, и нам пришлось их добить. Для конницы территория не годится.

Дионисий внезапно почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он повернулся к своему приемному отцу, Гелориду:

— А ты? Ты тоже так думаешь?

— Здесь дело не в храбрости, мой мальчик. Мы должны принять в расчет все особенности местности, все риски и условия, в каких мы оказались. Предположим, что эти ублюдки, — он указал при этом в сторону моря, — решат засесть в своем лагере и не принимать сражения. Кто их заставит? А у нас тут пятьдесят тысяч человек и еще население города — всех их надо кормить, а если погода переменится, нас ожидает катастрофа.

— Да уж, это точно, — подтвердил Харилай.

— Если ты решишь начать атаку, я с тобой, — возразил Лептин.

— Я тоже, клянусь Зевсом! — воскликнул Дориск.

— И мы, — поддержали, его Битон и Иолай, командовавшие отрядами сиракузской пехоты.

Но Дионисий уже понимал, что моральный дух людей сломлен, воинский пыл сошел на нет. Истинная проблема состояла в том, что в него перестали верить. Его больше не воспринимали как главнокомандующего.

Они сражались — а он нет, они атаковали врага — а он нет, они рисковали жизнью с мечом в руках — а он нет. И когда им потребовалось руководство и поддержка, его не оказалось рядом. Он почувствовал себя одиноким, и тревога охватила его.

Лептин, вероятно, понял, в каком состоянии находится брат, так как трудно было не заметить пот, неожиданно выступивший у того на лбу и над верхней губой. Он подошел к Дионисию и прошептал ему на арго их родного квартала:

— Осторожно, не подавай виду, что произошедшее ввергло тебя в смятение, — или тебя разорвут на части.

Дионисий увидел явные признаки растерянности на лице Филиста. Тот стоял в сторонке, у дверей. И понял, что выбора нет. Мысль о том, что ему вскоре придется сделать, наполнила его душу стыдом, яростью и унынием. Ему предстоял бесчестный поступок — точно такой же, какой до него совершили Диокл и Дафней. Снова улицы заполнят безутешные беженцы, плачущие женщины и дети; храмы и дома города, чья история насчитывала несколько столетий, беря свое начало с пророчеств священного оракула, будут оставлены на разграбление. Он сознавал, что честнее будет удалиться под благовидным предлогом и покончить с собой посредством собственного меча, достойного, безупречного клинка.

Но Лептин схватил его за плечо пальцами, острыми, словно кинжалы, и прокричал:

— Отвечай же, заклинаю тебя богами!

Дионисий очнулся и заговорил. С лицом, перекошенным от волнения, но твердо, с металлическими нотками в голосе, он продолжил:

— Послушайте меня. Главнокомандующий должен предвидеть все, даже предательство, неизбежное в ходе войны, а я ошибся, потому что до такой степени люблю свой город и другие города сицилийских и италийских греков, что ни за что на свете, ни в коем случае не смог бы их предать. Теперь мне остается принять неизбежное и самое горькое решение. Я эвакуирую этот город и уведу его жителей в безопасное место. Да, я обращаюсь к вам, храбрые военачальники Гелы, сегодня вы увидите, как ваши люди толпами побредут по пути в изгнание.