На протяжении трех дней Филист участвовал во всевозможных празднествах и церемониях; в ходе одной из них он вручил невесте подарок жениха — очень старое золотое ожерелье с каплями янтаря, искусно вставленными в него великим мастером. По окончании торжеств он посадил на корабль невесту с ее матерью и погрузил туда же всевозможные атрибуты приданого: деньги, одежду, мебель, драгоценности, домашних животных, ткани, благовония, картины, статуи, старинную и новую посуду, реликвии и культовые принадлежности для отправления домашних религиозных служб.

Среди прочего Филиста поразила небольшая статуэтка Афины, довольно грубая и примитивная, вовсе не отличающаяся изяществом, но обладавшая какой-то особой притягательной силой и почему-то изображавшая богиню с закрытыми глазами.

— Что это? — спросил он у девушки.

— Это палладиум, священное изображение Афины, обеспечивавшее непобедимость Трои до того, как оно было похищено Одиссеем и Диомедом. У ног ее в ночь падения города Аякс Оилид, наш национальный герой, силой взял царскую дочь Кассандру. Богиня закрыла глаза, чтобы не видеть этого надругательства. С тех пор каждый год во искупление этого древнего насилия наш город посылает в Трою двух девственниц из лучших семейств, чтобы они служили в храме Афины Илионской.

— Ты тоже побывала там, госпожа? — спросил Филист.

— Нет, но мне очень хотелось поехать. Посмотреть на доспехи Ахилла, на могилы его и Патрокла…

— Ты очень образованна…

— Знаю, для вас, дорийцев, образованная женщина — это что-то почти возмутительное, но у нас тут это обычное дело. Ведь мы, женщины, диктуем нормы жизни в нашем городе, и наше общество — более справедливое и уравновешенное.

— И ты не боишься оказаться в постели самого ужасного из этих дорийцев, того, кого все называют тираном?

— Нет, — ответила девушка, улыбаясь лучистыми голубыми глазами. — Более того, мне любопытно узнать, действительно ли он соответствует тому, что говорят о нем.

Они долго и неоднократно беседовали на протяжении путешествия, так что даже подружились, и Филист счел необходимым рассказать девушке, что за жизнь ей предстоит вести в Сиракузах.

— Дионисий велел установить в своей спальне два смежных брачных ложа и собирается по очереди спать с каждой из вас. Однако обедать и ужинать вы будете все вместе, если только одной не занеможется и не захочется остаться в своих покоях. Но я не советовал бы вам болеть больше раза или двух в году.

— Понятно, — промолвила Дорида и, опершись о фальшборт корабля, подставила лицо ласковому бризу. Из задумчивости ее вывел оклик Филиста:

— Смотри, Сиракузы!

Аристомаха прибыла на колеснице, запряженной четырьмя белоснежными жеребцами, управляемыми возницей, чью тунику украшали вплетенные в нее пурпурные нити. У нее были черные, словно перо ворона, волосы, с лиловым оттенком, что эффектно сочеталось с пеплосом огненного цвета с золотым поясом.

Дориду несли из порта на носилках восемь рабов, один из коих — эфиоп — возбудил всеобщее любопытство. Но симпатии людей оказались на стороне сиракузки, и все в душе желали, чтобы именно она подарила Дионисию наследника — народ уже воспринимал своего правителя как монарха, основателя династии.

Обе девушки одновременно въехали в цитадель Ортигии — одна через Восточные ворота, другая — через Западные, согласно многократно отрепетированному сценарию церемонии.