В Карфагене правители собрались на совещание и почти сразу решили отвергнуть дерзкую ноту сиракузского тирана. Гимилькона снова назначили верховным главнокомандующим и поручили ему вести войну любыми средствами. Масштабные приготовления Дионисия не остались незамеченными и вызвали у карфагенян опасения, что он, завоевав Сицилию, вознамерится высадиться в Африке. Необходимо уничтожить его прежде, чем он станет слишком опасным.

Тем временем в Сиракузы прибыли италийские союзники, при этом регийцы и мессинцы колебались между нейтралитетом и враждебностью. В Сиракузах даже побаивались, что Регий объединится с Карфагеном, чтобы попытаться положить конец опасному могуществу соседа. Уже были готовы двести боевых кораблей, среди коих тридцать пентер, только что покинувших верфь, поступили под командование Лептина. Он поднялся на нос «Бувариды» и провел смотр флоту, снимавшемуся с якоря, чтобы двинуться в направлении Дрепан, к западному побережью Сицилии. За ними следовали пятьсот транспортных судов с продовольствием, водой и новыми боевыми машинами в разобранном виде.

Сухопутная армия состояла из сорока тысяч пехотинцев и тридцати тысяч всадников, морская — примерно из такого же количества человек. Среди них находилось значительное количество тех, кто выжил после событий в Селинунте, Акраганте, Гимере, а также в Геле и Камарине.

Никто из них ничего не забыл.

Дионисий собрал их всех, выстроил перед Западными воротами и обратился к ним с речью.

— Воины! — воскликнул он. — Сицилийцы и италийцы из западных греческих полисов! Наконец настал для вас час мести. Прошло много времени — почти десять лет — с того дня, когда вы стали свидетелями падения своих городов, гибели своих сыновей, насилия над вашими женами и их гибели! — Пока он произносил эту последнюю фразу, голос его слегка дрожал. — Тогда я пообещал многим из вас, что отведу обратно домой, вновь отстрою города, отомщу за погибших.

Поверьте, я хотел сделать это гораздо раньше; мне хорошо известно, что вы чувствовали, потому что сам испытал то же самое. Я первым пришел на помощь жителям Селинунта, я был в Гимере и в Акраганте и стал свидетелем трагического падения Гелы — не по нашей вине, но из-за превратностей судьбы и из-за предательства.

Тем из вас, кому тогда было двадцать лет, теперь уже тридцать, кому было тридцать, стало сорок, но я уверен, что ваша ненависть и жажда мести за это время не ослабли, а только возросли. Знаю, вы будете сражаться, не жалея сил, и ничто не остановит вашего натиска, когда вы возьмете в руки щит и копье.

Это не такая война, как многие другие кровопролитные схватки между братьями из-за мелкого соперничества, из-за мелких торговых интересов. Это будет война греков против варваров, как при Марафоне, как в Фермопилах и при Саламине. Как в Гимере и в Кумах восемьдесят лет назад! Вся Сицилия станет греческой, ведь так должно быть по справедливости. Наши предки, прибыв из-за моря, терпя нужду и голод, изменили ее облик, создали здесь удивительные города, оборудовали побережье портовыми сооружениями, открыли рынки, посадили оливковые деревья, посеяли зерно, возвели величественные храмы в честь богов. Эти святилища разграбили и разрушили, могилы наших предков осквернили, наши семьи разорили и истребили, сыновей обратили в рабство.

Но теперь довольно! Настал день, о котором я говорил вам. Дайте волю вашей ярости, люди, вспомните, что вы пережили, вспомните крики ваших насилуемых жен, муки ваших детей, истребляемых на улицах и в собственных домах, зарезанных в колыбелях… Отомстите за вашу поруганную честь!

Мы не остановимся до тех пор, пока тело последнего из наших врагов не сбросят в море, до тех пор, пока не уничтожим проклятое племя, разрушившее наши города.

Я буду рядом, пройду вместе с вами весь этот путь, питаясь той же пищей, что и вы, терпя те же лишения, что и вы, и клянусь вам богами подземного царства и своими самыми священными воспоминаниями: я не успокоюсь, пока не доведу до конца это дело, пусть даже мне придется поплатиться жизнью!

Рев раздался в ответ на слова Дионисия, грохот копий, соударяемых с бронзовыми щитами, ритмично, с какой-то одержимостью.