Из Мотии строительство желоба не было видно, но, когда корабли стали перемещать через мыс, дозорные сообразили, в чем дело, и сообщили Гимилькону, что мышь пытается сбежать из мышеловки. Пунический флотоводец велел поднять паруса, опустить весла на воду и выступить к северу, держась слева от острова Козья нога. Таким образом они до последнего оставались скрытыми от глаз противника, и сиракузцы заметили их появление слишком поздно.

Гимилькон с головного корабля приказал своим судам держаться вместе и не разбредаться. Он хотел нанести по флоту врага концентрированный удар. Когда около шестидесяти кораблей противника показались перед ним, Гимилькону стало ясно, что соотношение сил в его пользу. Уничтожив их, он высадится на берег, разрушит желоб и парализует остальные, оставшиеся в лагуне, — и им придется либо постепенно сгнить, либо принять сражение.

Обогнув северную оконечность острова, он резко развернулся и двинулся прямо к берегу, а приблизившись на оптимальную дистанцию, велел своим людям идти на таран, а барабанщикам бить соответствующий ситуации марш. В этот момент корабли противника, стоявшие до той поры кормой к востоку, легли на правый галс, словно намеревались уйти на север; Гимилькон приказал осуществить тот же маневр. Поступив так, он оказался боком к берегу и только теперь разглядел на нем странное сооружение — что-то вроде изгороди из тростника, рогожи и даже корабельных парусов. И тут случилось непредвиденное: изгородь рухнула по частям, открывая взору вереницу механических чудовищ, никогда прежде не виданных, — машин, уже готовых к бою, с десятками оружейников, занявших свои места. Зазвучала труба, и огромные механизмы, один за другим, пришли в действие. На флот Гимилькона обрушился град камней из катапульт, а баллисты, приспособленные к стрельбе по корпусам ниже ватерлинии, осыпали его ливнем дротиков из цельного железа, легко пробивавших кили под водой, разносили в щепы мостики, сея смерть и ужас.

Машины запускали по очереди. После баллист пустили в ход катапульты, а первые тем временем перезаряжались.

В то же самое время флот, перебравшийся через мыс, совершил широкий разворот, чтобы пойти на таран противника, а Лептин с тридцатью пентерами и еще другими кораблями вышел из южного крыла лагуны, сметя на своем пути остаток сил врага, стремясь заключить в ловушку суда Гимилькона.

Однако карфагенский флотоводец, своевременно предупрежденный жителями Мотии, велел своим кораблям лечь на другой галс, уклонился от смертоносного обстрела и таким образом избежал опасности оказаться запертым между войсками Дионисия и эскадрой Лептина.

Поступив так, он оставил Мотию на произвол судьбы — своеобразно отблагодарив тех, кто спас его от полной катастрофы.

С верхних палуб греческих кораблей и с берега, где оружейники только что с успехом продемонстрировали мощь своих боевых машин, раздались крики-ликования.

А защитники Мотии с тревогой смотрели с городских башен на то, как карфагенский флот пропадает за горизонтом, а с противоположной стороны перетаскивают гигантские машины, обратившие его в бегство, к дамбе, снова связавшей их островок с Сицилией. Они уже знали, что погибнут все до единого. Это был лишь вопрос времени.

Дионисий распорядился начать атаку в конце лета, утром, чистым и прозрачным, как это бывает после ветреной ночи, и боевые машины двинулись по дамбе со скрипом и треском.

Баллисты и катапульты первыми вступили в дело, уже с последнего отрезка дамбы, обстреливая оборонительные сооружения города и истребляя его защитников, после чего заняли позиции в северной части острова, где было больше возможностей для маневра, уступив свое место таранам и осадным башням.