— Будем надеяться, — произнес Дионисий, — но осторожно! Гимилькон хитер. Он нападает только тогда, когда уверен в победе. Ты понимаешь? Не дай себя обмануть.

— Как поживают мои невестки? — поинтересовался Лептин.

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто. В последний раз, как я видел Аристомаху, она показалась мне немного грустной.

— У женщин это бывает… Беспокоиться не о чем.

— А маленький Дионисий? И второй мальчонка?

— С ними все хорошо, растут быстро. — И он перешел к другому предмету: — А ты, Битон, как ты намереваешься удерживать эти позиции в случае нападения?

— Я создал целую систему оповестительных сигналов отсюда до Лилибея, через нее мне сообщают об опасности. Пролом заделали, провизии на складах хватит на три месяца осады.

— Отлично. Это будет самая великая схватка в нашей жизни. Мы не должны и не можем ее проиграть. Вы хорошо меня поняли?

— Я тебя понял, — ответил Лептин, — но если бы ты выслал мне пентеры, о которых я тебя просил…

— Упреки бессмысленны. Будьте начеку. А я должен убедить местных, сиканов, что мы — самые сильные и им лучше сражаться на нашей стороне. Так что сейчас я отправляюсь в глубь острова.

Они вместе поужинали, а потом, с наступлением вечера, Дионисий отправился дальше, на Сицилию, а Лептин вернулся на борт «Бувариды».

Гимилькон выступил очень поздно, почти в самом конце лета. Он отплыл ночью, с погашенными огнями, чтобы его не заметили, и шел открытым морем, невидимый с берега.

Лептину в качестве приманки он отправил головные корабли своего грузового флота, и тот проглотил наживку. Увидев их, медленные и тяжелые, на рассвете на фоне мыса Лилибей, он вскочил на «Бувариду», словно всадник на своего коня, и на большой скорости устремился вперед, ведя за собой суда, экипажи которых удалось собрать на месте в столь ранний час. Он потопил около пятидесяти вражеских кораблей, четыре из них — при помощи таранов все той же «Бувариды», и захватил еще штук двадцать, но, кроме них, весь огромный флот карфагенян целым и невредимым добрался до Панорма, где соединился с боевыми судами, прибывшими туда после долгого пути по открытому морю.

Узнав об этом, Дионисий пришел в бешенство:

— Я ведь предупреждал его, проклятие! Я же велел ему быть начеку!

Посланец, сообщивший ему о случившемся, был родом из Селинунта. Он стоял молча, не зная, что отвечать.

— Гегемон, — попытался он возразить, но Дионисий шикнул на него:

— Молчи!.. А теперь он где?

— Командующий флотом? В Лилибее.

— Слишком рискованно. Передашь ему мое письмо, немедленно. — И Дионисий продиктовал текст, тотчас же доставленный по назначению. Сам он тем временем двигался в глубь острова, к территориям сиканов.

Гимилькон, успевший завербовать новых наемников, напал с суши и с моря. Он захватил Дрепаны и Эрике и установил там, в самом высоком пункте гор, сигнальный фонарь, по ночам передававший сообщения в Карфаген. Его огонь отражали два металлических щита на плавучих платформах, в свою очередь, доставлявшие его дальше, на остров Коссиру.

Лептин хотел выйти в море, чтобы атаковать вражеский флот, но, к счастью, шифрованное послание брата достигло его раньше.

«Дионисий, гегемон всех греков Сицилии, — Лептину, командующему флотом. Приветствую тебя!

Поздравляю тебя и твоих людей по случаю потопления пятидесяти вражеских кораблей.

У меня есть сведения из первых рук, из Панорма.