Все стояли, охваченные горечью и отвращением от содеянного, от сознания того, что эта высшая справедливость была самым несправедливым поступком из возможных и, быть может, они покарали слишком страшным наказанием всего лишь нерешительность или попросту глупость.

Схватка была очень тяжелой, карфагеняне оставили па поле боя почти шесть тысяч человек, в то время как армия союзников насчитала чуть меньше трехсот погибших; однако среди воинов, которых лишили права на решающую победу, царило большое недовольство.

Дионисий подбежал к Дафнею с криком:

— Почему ты их остановил? Это ведь трусость, это…

— Еще одно слово — и я велю взять тебя под стражу. Немедленно!

Дионисий прикусил губу и вернулся в строй, стараясь подавить душившую его ярость.

Дафней и не думал атаковать укрепленный лагерь, защищенный рвом, валом и частоколом; он повел своих людей к восточным позициям врага, покинутым отступавшими в спешке карфагенянами. В ту же ночь прибыло посольство из Акраганта, чтобы поведать о случившемся в городе и о каре, постигшей чрезмерно осторожных военачальников. Дафней содрогнулся, не зная, как реагировать на эту весть.

Дионисий шагнул вперед:

— Если бы вы прислушались ко мне, этого бы не случилось, а Гимилькон бы сейчас спасался бегством.

— Никому не дано предвидеть будущее, — возразил Дафней. — На войне самая большая доблесть — спокойствие. Теперь им предстоит держать оборону, они осаждены в своем лагере, а мы контролируем все входы и выходы, мы можем перекрыть их пути снабжения продовольствием — и они перемрут от голода. Как только их наемники останутся без провианта и оплаты, они восстанут, и для Гимилькона все будет кончено.

Некоторое время казалось, что ход событий подтверждает правоту Дафнея. Дело двигалось к зиме, когда кто-то принес вести о том, что карфагенские корабли в Па-норме уже стали на ремонт или их просто вытащили на берег, в общем, до следующей весны они уже не выйдут в море. Сиракузский же флот, напротив, еще был на плаву и продолжал снабжать армию продовольствием.

Каждый раз, как Гимилькон высылал за пределы лагеря отряды в поисках фуража и провизии, сиракузская конница бросалась за ними в погоню и уничтожала их.

Со дня на день ждали, что неприятель сдастся, тем более что уже началась зима.

Как раз в преддверии сезонного ухудшения погоды решено было организовать последний подвоз зерна и других припасов для Акраганта, прежде чем море не станет слишком опасным для навигации. Но когда сиракузский флот показался на горизонте, из-за прибрежных скал неожиданно возник карфагенский, состоявший почти из пятидесяти кораблей, шедших в боевом строю.

Исход сражения был предрешен: перегруженные сиракузские суда двигались очень медленно, в то время как более многочисленные карфагенские — уже размачтованные, поймавшие попутный ветер — могли в полной мере использовать свое превосходство в скорости и маневренности.

Небольшое число сиракузских кораблей, способных оказывать сопротивление, вскоре было выведено из строя, остальным пришлось причалить к берегу — непосредственно за укрепленным лагерем, — и наемники Гимилькона, уже полностью обессилевшие и готовые дезертировать, бросились грабить их. Перебив команды, они перетащили к себе тюки с зерном, предназначавшимся для Акраганта.

Это событие резко изменило ход войны, казалось бы, уже выигранной греками. Жители Акраганта, никогда ни в чем не испытывавшие недостатка и не привыкшие рассчитывать свою провизию, вдруг заметили, что припасов у них осталось крайне мало.