— Я никогда не покину свой город, мальчик, — решительно сказал он. — Понимаешь? Никогда! — И двинулся прочь со своим мулом.

На следующий день власти отдали приказ об эвакуации, и Акрагант наполнился плачем и криками отчаяния. Разъяренная толпа окружила здание совета, но там не оказалось никого, кто мог бы выслушать упреки или принять решение, отличное от уже объявленного. Повсюду распространялась паника. Толпа повалила к Восточным воротам, как будто враг уже проник в город. Охране едва удалось сдержать ее напор и направить по дороге в Гелу.

В этом хаосе воплей и стонов, в вихре ужаса, сметавшего все на своем пути, на произвол судьбы оставили слабых, стариков и больных, не способных терпеть тяготы перехода в несколько сотен стадиев. Некоторые покончили жизнь самоубийством, другие бесстрастно ждали своей участи, считая, что принять смерть — это все же лучше, чем потерять родину, милые сердцу места, самый прекрасный в мире город.

Теллий и его жена, отказавшаяся уходить одна, находились среди последних. Напрасно Дионисий неустанно окидывал тревожным взглядом ряды беженцев, напрасно выкрикивал имена дорогих ему людей, двигаясь верхом взад-вперед вдоль колонны отъезжавших, спрашивая у каждого встречного, не видел ли он Теллия. Он не знал, что в это мгновение те, кого он ищет, находятся вверху, на высокой скале богини Афины, и уже без слез смотрят на длинную темную змею, медленно ползущую по равнине, — на огромную толпу беженцев, покидающих Акрагант подобно струе крови, изливающейся из смертельно раненного тела.

Потом на улицах раздались крики варваров. Они свирепствовали повсюду, предаваясь грабежу, разрушая, истребляя всех, кого обнаруживали. Ими был подожжен огромный храм Зевса в долине, все еще обставленный строительными лесами, и чудесные мраморные барельефы на фронтоне, иллюстрировавшие падение Трои, стали вдруг трагически реальными в отблесках пламени.

Тогда Теллий взял свою спутницу за руку, и они направились к храму Паллады, великолепная громада которого высилась над акрополем. Он шел спокойно, словно наслаждался последней прогулкой по самой священной улице города. Остановившись под колоннадой, он обернулся назад и увидел, как рычащая масса варваров вулканической лавой течет вверх по дороге, ведущей к храмовой площади. Тогда он вошел в святилище и затворил за собой дверь. Сжав свою спутницу жизни в последнем объятии, он молча обменялся с нею понимающим взглядом, после чего взял факел и поджег святилище.

И сгорел вместе со своей женой, со своими богами и своими воспоминаниями.

13

Все дороги и тропинки, ведущие к Геле, заполонила огромная толпа людей, пребывавших в состоянии отчаяния и ужаса. Ее составляли женщины, дети и старики.

Зрелые и здоровые мужчины сопровождали колонну беженцев с оружием в руках. Самых старых и больных оставили, потому что они все равно не выдержали бы столь долгого и утомительного перехода. Многие девушки, в том числе и из благородных, богатых семей, шли пешком, некоторые несли на руках младших братьев и сестер, являя собой пример огромной силы духа и мужества, ведь очень скоро их нежные ноги, привычные к изящным сандалиям, покрылись волдырями и язвами. Они закусывали нижнюю губу, как воины во время сражения, и глотали слезы, чтобы не вызывать на еще больший плач малышей и не усиливать тревогу родителей, уже и без того подавленных бесконечным горем: ведь им пришлось скоропалительно покинуть родину, дома, где они прожили так долго, и могилы предков. Они походили на растения, вырванные бурей с корнем и уносимые теперь прочь, в неизведанные, негостеприимные края. К скорби примешивалось недоумение. Многие из них не ведали причин столь внезапного и ужасного бедствия, лишь постепенно до них доходили обрывочные сведения, часто нелепые и противоречивые.

У них не было средств от немилосердной непогоды, от трудностей и невзгод тягостного пути; мало кто взял с собой провизию, еще меньше было тех, кто позаботился о воде.