Услышав это, она все-таки резко остановилась. Он почувствовал удовлетворение. Если ты можешь заткнуть рот — пусть даже на минуту — просвещенным монастырским начальницам в их нефизическом воплощении, то, скорее всего, ты не совсем мертв.

3

Он вернулся в царство боли.

Она была повсюду. Парализующая и одновременно вызывающая онемение по всему животу. Неотступная, пульсирующая, одновременно глухая и режущая боль сотрясения мозга. Горячая боль от воспаления вокруг перелома. Неприятие организмом чужой крови. Боль, когда зубной врач вставлял на место выбитые зубы. И продолжение этой боли, когда зубы начали приживаться.

Лишь на короткие промежутки времени ему удавалось поддерживать себя в сознании. В это время он молился. На слова у него не было сил, он просто отдался в руки людей, окруживших заботой его тело, стремясь еще дальше — к великой заботе Всевышней.

Время от времени он открывал глаза. Иногда он видел африканку. Иногда — Синюю Даму. Потом снова уплывал куда-то прочь, по направлению к морю. Но всякий раз возвращался.

Кто-то принес ему воды, во рту все горело. Он увидел, как мимо него проплывают белые коридоры. Открылась какая-то дверь — тяжелая звукоизолирующая дверь с резиновым уплотнением. Его ввезли в комнату.

Он не мог повернуть голову. Но его кровать регулировалась, и африканка немного приподняла верхнюю часть его тела. Он находился в монастырской келье.

Он почувствовал себя дома. Где-то там, в реальной жизни, можно подавать обед на расписном сине-белом сервизе на двенадцать персон. Жить на вилле, обставленной честерфилдовской мебелью, где стоят две стереосистемы, три телевизора, восемьсот книг, которые никто никогда не будет перечитывать, и хранятся сорок восемь бутылок красного вина — к бриллиантовой свадьбе. И столько пылящегося в подвале барахла, что приходится лихорадочно подыскивать дом побольше. В то время как любой цирк и девяносто пять процентов цирковых артистов никогда не свяжутся ни с чем, что нельзя упаковать и перевезти за полдня. Комната, в которой он оказался, вполне соответствовала цирковому идеалу. Кровать, стол, раковина, дверь, открывающаяся на маленький балкон с видом на озеро. Ничего лишнего.

За исключением электроники. На столе стояли мониторы, подключенные к электродам у него на груди. Он чувствовал еще несколько электродов, прикрепленных к вискам.

— Клара-Мария? — спросил он.

Африканка покачала головой.

— Сколько я здесь нахожусь?

Слова давались ему с трудом. Но, несмотря на это, она, видимо, поняла его.

— Восемь дней.

— Принесите мою одежду. Мне надо идти, кроме меня, ее никто не найдет.

— Успокойтесь, — сказала она. — Или мы привяжем вас к кровати. Радуйтесь, что вообще остались в живых.

Она прикрепила к его пальцу зажим, от зажима шел провод, присоединенный еще к одному монитору.

— Пульсоксиметр, — пояснила она. — Измеряет насыщение крови кислородом.

— Телефон? — прошептал он.

Она покачала головой. Присоединила еще несколько электродов к его груди.

— Кардиомонитор, — сказала она. — Присматривает за сердцем.

Он почувствовал, как сознание его затуманивается.

— Ганди, — сказал он, — продолжал спать рядом с обнаженными женщинами, после того как дал обет целомудрия. Чтобы испытать себя. Не знаю, может, вас это заинтересует?

Африканка списывала цифры с монитора. В помещении находилась еще одна женщина. Они разговаривали. Ему было больно. Он услышал свою мать. Разве большой мальчик не имеет права думать о своей матери? Ну и что, что ему уже сорок два года? Он ведь еще недавно был при смерти.

Он отчетливо слышал ее.