Он молчал.

— Желание быть исключительным, — продолжала она, — очень сильно. Во всех нас. И неважно, что жизнь — это страдание. Лишь бы это было особенное страдание. Но при встрече с кем-нибудь, кто умнее, кто лучше умеет вслушиваться, можно взглянуть другими глазами на свою исключительность. Ты этого боялся?

— Отчасти этого, — ответил он. — Но мне еще было страшно. Что это… ослабит слух.

Он почувствовал, что она поняла его.

На улице уже был день, он не заметил, как рассвело. Он услышал голоса детей, детей и подростков. У него мурашки забегали по спине.

— Это не обычные дети, — сказал он. — Я видел, как они останавливают время.

Голоса приблизились, они звучали под самым окном, он узнал два из них — нет, этого не могло быть. И тем не менее он надел очки, подъехал в кресле к окну. Под окном стояли столы и скамейки — дети завтракали на улице.

Ближе всех к нему сидел мальчик со Слотсхольмена. Мальчик с водянкой в голове. На год старше. Но похожий на себя. В его нагрудном кармашке Каспер заметил свою бывшую авторучку.

Ужас вернулся. Он чувствовал, как пот выступает под мышками и стекает по телу. Второй звук донесся от группы детей, сидящих подальше. Еду им подавал большой мальчик, скорее, даже не мальчик, а молодой человек. Голос его был хриплым, он звучал как хор подростков из школы Святой Анны. Это был юноша из гостиницы Рунгстед.

— Я знаю двоих из них, — сказал он.

— Наверное, это случайность.

— Я игрок. Я знаю, насколько возможны случайности. Эти две уже невозможны.

Она не двигалась с места.

— Симон, — пояснила она. — Он ходит в тот детский сад, где ты его подобрал.

Он покачал головой, не принимая ее слова.

— Он ждал тебя, — сказала она. — Не в тот момент. Но раньше или позже. Мы все ждали тебя. Среди прочего мать Рабия говорила, что настойчивые, ищущие, они рано или поздно дождутся. Надо просто верить.

— А второй мальчик. Высокий. Тот, что был в гостинице.

Она пожала плечами. Встала.

Он почувствовал слепую злобу от того, что она собирается его покинуть. В этот момент.

— Мы только начали, — заметил он.

Она покачала головой.

— Тебе обещали лишь момент тишины. А не энциклопедию загадок жизни.

Если бы он мог встать, он бы вцепился в нее.

— Ты великий эгоист, — констатировала она. — По-моему, в этом нет ничего плохого. Великий эгоист — это великий грешник. У великих грешников есть возможность великого покаяния. Покаяние — это своего рода трамплин.

Она приспустила одно плечо своего халата. Он уставился на черную кружевную ткань, очевидно шелк.

— Я выросла в достаточно состоятельной семье, — сказала она. — Я так никогда и не смогла смириться с шерстью на голое тело.

Ему удалось сохранить сосредоточенность.

— Разве это важно? — спросил он. — Двое детей пропали.

Ее лицо стало совершенно серьезным.

— Все еще хуже, — сказала она, — чем ты можешь себе представить.

Африканка принесла ему суп, он съел его, сидя в кровати.

— Большая часть происходящего, — сказал он, — неподвластна нам, а находится в ведении Всевышней. Если ребенок пропал — или, наоборот, нашелся. Его жизнь и смерть. Возможно, мы на самом деле не можем ничего изменить.