— Она собирала их по воскресеньям. За городом, там у них было что-то вроде монастыря. В Багсверде. Может, он и до сих пор существует. Потом у нее возникли неприятности. Ей пришлось отказаться от своей идеи. Для артистов воскресенье — не выходной день. И потом, чего это ей от них надо? Приемные родители были недовольны.

Взгляд Каспера скользнул по фотографиям. Он прислушался к ним. Вслушался в голос женщины. Он услышал ход времени. Историю. Звучание было слабым. Большая часть событий оставляет лишь слабое эхо, этих людей на фотографиях уже нет в живых, они продолжали жить только в раскрытом перед ним архиве сознания. Скоро и этой женщины не станет.

— Было ли в этих детях что-нибудь особенное?

Ее звучание изменилось. Пыль времен исчезла. Каспер настроился на то, что не имело к прошлому никакого отношения. Речь шла о настоящем.

Он положил еще одну купюру на маленькую стопку. Она облизнулась.

— Мне не так уж много лет. Я тогда была ребенком. Но ходили слухи. Постоянные слухи. Говорили, что кое-кто из крупных владельцев цирков что-то платил этим детям. Только за то, чтобы они сидели в шатре. Во время представлений.

Она подтолкнула к нему бутылку.

— Милый мой, можешь за мной поухаживать? У меня остеоартрит.

Он налил ей. Она обратилась к африканке:

— Ты нашла себе прекрасный кусочек плоти, голубушка. Хотя он и сидит в инвалидном кресле.

Она выпила.

Пальцы ее задержались на одной фотографии.

— Вокруг человека может быть какое-то настроение. Как вокруг меня. Птицы любят меня. И мужчины. Мужчины и птицы. Они боролись за то, чтобы сидеть у меня на коленях. Возможно, вокруг детей было какое-то настроение. Я помню кое-кого из них. С послевоенных времен.

Каспер пододвинул к себе альбом. Фотография эта вполне могла быть снята на садовом участке. Солнечные лучи. Летние цветы. Двенадцать человек вокруг стоящего на лужайке стола. Во главе стола — женщина в монашеском одеянии. Высокая, как жираф. Мать Рабия. Рядом с ней — довольно молодая женщина. От фотографии шел звук, как будто это была заставка DVD со звуковым сопровождением. Это была Синяя Дама. В возрасте двадцати лет. И уже тогда интенсивно звучащая. Как молодой Бах: кое-чем еще напоминает Букстехуде, но чувствуется, что впереди большие мотеты.

Вокруг стола сидели мужчины и женщины, всем было за сорок. И мальчик лет десяти.

Каспер коснулся пальцем мальчика. Тончайший звук. Как у молодого Бетховена.

— Преемник Бораса, — пояснила женщина. — Но неизвестно, где он теперь.

Руки мальчика лежали на столе. Не так, как обычно лежат руки детей. А живые. Сознание уже тогда — в кончиках пальцев. Это был Даффи.

— А что слухи? — спросил он. — В чем было дело?

Она откашлялась. Он выложил на стол последнюю купюру. Атмосфера в комнате звенела. Настоящее доверие всегда мимолетно. Он чувствовал, что именно это она замалчивала всю свою жизнь. Ему была слышна ее боль от этого молчания.

— Говорят, что она однажды собрала приемных родителей. И родителей кое-кого из приятелей этих детей. Она сказала им, что у их детей есть потенциал. Это все равно что работа на манеже, объяснила она. Это такое же святое место. Где иногда происходит что-то божественное. Когда артисты хорошо подготовлены. И все вместе. И зажигают свет, и звучит музыка. И снисходит благодать. Дети чему-то научатся. Дети и некоторые взрослые. Если их тренировать. Всех вместе. Ее не поняли. А может, не поверили. Да и потом, сам подумай, какое было время. Двадцатые и тридцатые. Бедность. Датский склад ума. Спиритизм. Заклинание духов. Ей пришлось отказаться от детей. Да и ладно. Все это цирковые фокусы.

Ему захотелось рассказать ей об этом. И сестре Глории. Но, наверное, момент для этого был неподходящим.

— Йосеф Каин?

Она покачала головой.