— Но для нас с отцом это было нелегко.

Смычок опять нашел струны.

— Вторая часть в мажоре. Милосердная. Глубокое горе. Для меня она была как бальзам на раны. Бах потерял близких, также как и я, — я слышал это. И нашел путь преодоления утраты. Я играл ее снова и снова. Послушайте-ка: утешение звучит почти торжествующе. Он заставляет скрипку звучать как трубы. Вот здесь, на сто шестьдесят пятом такте, он усиливает эффект фанфар тем, что в затакте к двудольному такту играет третьим пальцем на струне ре и одновременно играет на открытой струне ля. Тем самым обертоны ля усиливаются. Послушайте, это продолжается до сто семьдесят седьмого такта. Здесь начинается тихая, глубокая радость. С множеством пауз, создающих чувство меланхолии. Он примирился со смертью. И кажется, что уже все. Но это не все. Нечто большее ожидается впереди. С двести первого такта ввысь начинает подниматься космический корабль. Вторая часть заканчивается пассажами арпеджио, как и первая часть. А теперь послушайте начало третьей части.

Он взял четырехголосный аккорд.

— Мы снова в тональности ре-минор. Это тот же аккорд, который Брамс использует в своем первом концерте для фортепьяно, во вступительной теме. «Чакона» преломляется через всю классическую музыку. Мы приближаемся к двести двадцать девятому такту, где Бах использует бариолаж, он балансирует между открытой струной ля и возникающими на струне ре звуками. Одновременно слезы и удивительная мощь. Возвращается смерть из первой части, но теперь в свете утешения, и торжества, и успокоения сердца из второй части. Это музыка, которая вырывается из помещения. Это такой способ жить, когда смерть все время рядом, и тем не менее всегда много сил, энергии и сострадания. Послушайте вот это: начиная с двести сорок первого такта и дальше. Это сама смерть, просветленная сознанием. Бах не просто говорит, что можно пройти с открытыми глазами через смерть. Он сам это делает-в своей музыке делает это. В чем тут секрет? Вот это я и хотел спросить.

— Прощение, — ответила она. — Секрет в прощении. Прощение не наполнено никакими чувствами, оно очень близко к здравому смыслу. Оно приходит, когда ты понимаешь, что другой человек не мог поступить иначе, а только так, как поступил. И что ты сам не смог бы. Мало кто из нас на самом деле имеет выбор в решающих ситуациях. Ты потерял близкого человека. И до сих пор винишь в этом всех женщин. И меня тоже.

Она замолчала. Он хотел бы задать ей другие вопросы. Куда отправляется Максимилиан? Откуда она, эта его любовь к Стине? К Кларе-Марии?

На эти вопросы уже были даны ответы. Они с Синей Дамой находились там, где находятся ответы. Или стояли на пороге — она подвела его к порогу. Он не знал, кто исполняет музыку, но она звучала — кто-то заботился о целостности и гармонии. Он видел перед собой женщину, но она вибрировала так, словно была частью «Чаконы». Еще он слышал Клару-Марию, Стине, Максимилиана. И свою мать. Мы навсегда опутаны переплетением звуков и чувств, и для этого переплетения, строго говоря, не имеет значения, живы люди или нет.

Он положил скрипку в футляр — кто-то положил скрипку в футляр.

Он встал с кресла, не понимая, как ему это удалось. Библия, как известно, полна историй о глухих, которые начинают слышать, и парализованных, которые начинают ходить, но одно дело слушать истории, другое дело — участвовать в них.

Он сел ей на колени — верхом, лицом к ней, так как могла бы женщина сесть на мужчину.

— Не знаю, можно ли попросить разрешения потрогать вашу грудь? — спросил он.

Она расстегнула свою похожую на халат форму. Его руки скользнули по ее коже. Ей было, по меньшей мере, семьдесят.