Голос ее был серьезным. Но ему показалось, что на самом деле она его слегка поддразнивает. Он почувствовал прямо-таки физическую неприязнь. Никакого сочувствия с ее стороны!

— Совершенно ясно почему, — продолжала она. — Учитель не может создать открытость в ученике. Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать. И попытаться проникнуть внутрь, если эта открытость возникнет. Правда, похоже на твою профессию?

Она остановилась. Нет, все-таки он услышал ее сочувствие. Оно не имело границ. Оно охватывало Багсверд со всеми прилегающими районами. Она действительно его поддразнивала — теперь он в этом не сомневался. И еще в ее сочувствии звучала нота банальной грубости.

Она говорила, обращаясь прямо к его мыслям.

— Некоторые мировые религии зашли слишком далеко. Стремясь отделить зло от добра. Христианство — не исключение. Это не значит, что не нужно проводить границу. Но если деление это будет слишком жестким, оно перестанет быть гуманным. Мне всегда очень нравился Лейбниц. В «Теодицеи» он говорит, что Бог — все равно что какая-нибудь кухарка. Вот она испекла хлеб, постаравшись как могла. В результате — все имеет значение. В том числе и подгоревшая корочка. В каком-то смысле зло также происходит от Бога. Иначе невозможно было бы жить на этом свете. Нам, людям. Со всеми нашими недостатками. Я всегда чувствовала, что Лейбниц — великий старец. Мы просто еще не успели его канонизировать. Живи он сейчас, он вполне подошел бы мне как мужчина.

Каспера передернуло, и он чуть не свалился со своего кресла. Нахальство, конечно, не порок. Но кто, кроме клоунов, имеет патент на нахальство? В церкви, во всяком случае, ему места нет. Церковь должна выдерживать определенную тональность. Это нам, простым смертным, дозволено пользоваться диссонансными интервалами.

Кресло остановилось у скамейки, она села.

— Одноразовое тело, — продолжала она. — Так мать Рабия называла нашу физическую оболочку. Она неотделима от сексуальности. Ни один человек, все еще сохраняющий физическую оболочку, не может быть полностью лишен сексуальности. Я бы не могла обойтись без мужчин. Все еще не могу. И никогда не смогу.

Она беззаботно засмеялась, как маленькая девочка. Каспер почувствовал на губах вкус шампанского. Он услышал новый звук. Это был более глубокий уровень доверия. Звук этот происходил из его собственной системы.

— Я хочу задать один вопрос, — сказал он.

Он открыл футляр и достал скрипку.

— Речь пойдет о «Чаконе», — пояснил он.

Он настроил скрипку. Потом разбежался — и прыгнул. В музыку. Одновременно он заговорил. Он и пел, и говорил одновременно. Следуя за музыкой. Как будто его слова были текстами хоралов, на которых Бах построил свое произведение.

— Она состоит из трех частей, — говорил он, — это такой триптих, она трехстворчатая, как алтарь. Я всегда знал, что в этом сочинении спрятана дверца на Небеса, оно — некая звуковая икона, мне это стало ясно с тех пор, как я впервые услышал его. И я всегда знал, что речь в нем идет о смерти. Мне тогда было четырнадцать, это было вскоре после смерти матери.

Музыка забирала все силы, в «Чаконе» нет ни одного такта, который нельзя было бы озаглавить «Мужчина или женщина борются со скрипкой». И тем не менее он услышал сосредоточенность женщины. Сосредоточенность была беспредельной. Она обращала озеро, и лес, и небо к происходящему — и растворяла их в самой себе. Окружающий мир растаял, остались только он, она, скрипка и Бах.

— Она была королевой свободно натянутой проволоки, — продолжал он, — с технической точки зрения это самая трудная цирковая дисциплина. Представьте себе: начало семидесятых, еще нет обязательных предписаний о страховке, случалось, что она выступала и без нее.