На самом деле, страх в городе ощущался и до землетрясения, Каспер слышал его с самого детства, со времен того несчастного случая, с тех времен, когда еще более обострился его слух, — страх был его старым знакомым. После смертей, тяжелых травм на манеже, его внутренних проблем. Это была не столько боязнь катастроф самих по себе, сколько того, что они приоткрывали. Трагические события становились своего рода дверьми, ведущими к пониманию, что все мы недолговечны, что все то, что важно беречь: жизнь, счастье, любовь, вдохновение, — никак нам не подвластно.

Он вдруг страшно разозлился на Всевышнюю. Окружающие его люди могли бы быть счастливы. Он сам мог бы быть счастлив. У Лайсемеера они все могли бы почувствовать себя самодержавными властителями. Или еще лучше — богами, потому что, когда все поели и попили, словно на королевском приеме, исчезал сервиз, исчезали лакеи, исчезала вся эта феодальная иллюзия, и ты оказывался в вольной и безответственной копенгагенской ночи.

Вместо этого мы имеем природные катастрофы. Насилие над детьми. Похищения. Одиночество. Разлуку любящих друг друга людей.

Гнев поднимался в нем. Трудно злиться на Бога, когда знаешь, что нет никакой возможности обратиться с жалобой в следующую инстанцию.

Он повернул стул, пытаясь не видеть ни окружающего его помещения, ни улицы. Но легче ему от этого не стало. Над стойкой из нержавеющей стали, отделяющей кухню от ресторана, он заметил Лайсемеера.

Каспер услышал какой-то знакомый звук, но сказать с уверенностью, где раньше его слышал, он не мог. В дальнем конце зала сидели дама и господин, женщина сидела к нему спиной — он сфокусировался на ней. Это была аристократка с улицы Странвайен. Но на сей раз Господь Бог, Провиденье или косметическая промышленность подарили ей длинные черные волосы и элегантный костюм. Мужчина, сидящий напротив нее, был лет на десять ее моложе и метра полтора в плечах. Звучание его было неловким, словно он не привык ужинать в таком месте, где, чтобы наесться, нужно потратить более пятисот крон.

К Касперу приближались девяностокилограммовые шаги. Перед ним поставили два бокала для шампанского, один из них наполнили, он прислушался к полифонии пузырьков — это был «Krug».

Он поднял взгляд на совершенно лысый череп и на закрученные вверх, как у Гурджиева, усы — это был Лайсемеер.

— Я пришел, чтобы все оплатить, — проговорил Каспер.

Шеф-повар опустил большую каплевидную бутылку в ведерко. Потом повернулся.

Каспер остановил его одним движением. Шеф-повар собирался уйти, но его левая нога не могла сдвинуться с места — будучи заблокированной левой ногой Каспера. Лайсемеер начал падать. Чтобы остановить падение он шагнул было правой, но тут помешала правая нога Каспера.

Падение могло оказаться крайне болезненным, но Каспер приподнялся со стула, подхватил его грузное тело и притянул к себе.

— Ты сегодня не работаешь. У тебя выходной. Я спрашивал, когда заказывал столик.

Они были знакомы двадцать пять лет, между ними всегда было взаимное уважение, доверие и вежливость. Теперь вежливость вдруг куда-то пропала. В этом и состоит одна из задач клоуна — приоткрывать в людях в том числе и темные стороны.

— Я должен был быть на месте. С топором для рубки мяса. Чтобы убедиться в том, что ты все заплатил.

— Я не называл своего имени.

Лайсемеер высвободился. Они стояли вплотную друг к другу.

— Полицейские, — сказал шеф-повар тихо. — Они ждут на улице. Тебя схватят, когда ты выйдешь отсюда. Они только хотят посмотреть, с кем ты встречаешься.

Каспер вдруг вспомнил, что у Гурджиева где-то встречал запись о том, что он побывал на Тайной вечере.