— Возможно ли достойно защитить нашу персону, когда резервы иссякнут? — испуганно спросил Свеммель.

— Возможно ли достойно защитить персону вашего величества, если вашему величеству придется спасаться бегством из окруженного Котбуса, когда, взяв Тальфанг и Лехестен, враги возьмут город в котел? — парировал Ратарь.

Конунг всхрапнул, словно от жуткой боли.

— Предатели! — пробормотал он. — Кто избавит нас от предателей?

Он мрачно покосился на своего маршала.

— Я так или иначе отвечу головой за неудачу, ваше величество, — ответил тот. — Что бы ни случилось, я не стану эвакуироваться на запад. Если мне придется самому вести бои на улицах города — значит, так тому и быть.

— Если б только у нашей державы была одна глотка! — вскричал вдруг Свеммель страшным голосом. — Тогда мы могли бы перерезать ее, и кровью страны напитать злую волшбу, чтобы обрушить на голову Мезенцио его дворец в Трапани и предать огню его владения!

Ратарь готов был поверить каждому слову. Свеммель с охотой взмахнул бы великанским мечом, будь у него такая возможность.

— Ваше величество, — промолвил маршал. — Мы… подавили могущество вражеских чар.

Он призадумался: сколько же ункерлантских крестьян заплатили жизнями за это «подавление»? Лучше не знать. Намного лучше. Его ремеслом была простая старомодная война, ее маршал и держался.

— Мы вновь сражаемся солдат против солдата и зверь против зверя. Но нам нужны люди и звери. Все до последнего.

Он с ужасом осознал, что умоляет. А конунг Свеммель редко прислушивался к мольбам.

— Ведомо нам стало, — проговорил владыка Ункерланта после долгой паузы, — что вчера жители Эофорвика подняли бунт против альгарвейцев.

— Славная весть! — воскликнул Ратарь. Ему ничего подобного не докладывали. — Все, что помешает рыжикам бросить на нас все силы, пойдет на пользу.

— Да, — согласился конунг почти безразлично. — Доносили нам, что кауниане и фортвежцы вместе вышли на улицы. Быть может, твоя идея заслать освобожденных пленников назад в Фортвег принесла плоды.

— Надеюсь, ваше величество.

Ратарю стало интересно, удалось ли кому-нибудь из ункерлантских крестьян вырваться из-под охраны и принести скорбную весть в родные деревни. Сомнительно. Свеммель чаще требовал эффективности, чем всерьез ее добивался, но убивать он умел весьма эффективно еще в годы Войны близнецов.

Где-то неподалеку от дворца загремели разрывы: альгарвейские драконы вновь проносились над Котбусом. Обернувшись внезапно, Свеммель уставился на восток.

— Будь ты проклят, Мезенцио, — прошептал он. — Я верил тебе, но и ты меня предал…

В чем он верил Мезенцио? Верил, что тот окажется не готов к предстоящему бою? Похоже было на то. И прежде, и сейчас подобный расчет маршал полагал в корне ошибочным.

— Дайте мне силу, ваше величество, — промолвил Ратарь. — Дайте мне солдат, и бегемотов, и драконов. Мы отбросим врага.

Он не был уверен, что справится, но готов был рискнуть.

— Кто защитит нас? — вновь спросил конунг и тут же резко кивнул: — Бери их! Мы дозволяем. Швырни их в костер, и пусть они зальют пламя своей кровью! А теперь можешь идти.

Покидая палату для аудиенций, Ратарь прошел через все церемонии без малейшего неудовольствия. Конунг дал ему шанс. Как лучше им воспользоваться?

Над головой Иштвана и его товарищей по оружию — дьёндьёшских солдат, пытавшихся воевать в забытых звездами горах Ункерланта, завывал буран.