— Мне твоя фигура больше нравится, когда ее лучше видно, — сознался юноша.

— Само собой — ты же мужчина. — Ванаи фыркнула. — Но сойдет?

— Думаю, да, — ответил Эалстан. — Мы ведь поздним вечером пойдем. Темнота поможет.

На миг он допустил мысль о тех ужасах, что беспременно случатся, если кто-то признает в Ванаи каунианку. Стоит ли один концерт такого риска? Как только смелости у него хватило предложить любимой подобную дурость…

— Ну ладно, — отозвалась Ванаи, прервав его размышления, — тогда пойду. Я на что угодно готова, чтобы выбраться на улицу — даже надеть этот балахон, под которым сквозняки гуляют. — Все сомнения Эалстана развеялись, будто дым. — И если целый вечер слушать фортвежские песни не подходит под определение «чего угодно», — добавила девушка, — то я уже и не знаю!

Из дому они вышли довольно поздно. Торопиться было некуда — Этельхельм выделил им пару лучших мест. «Вот как важно иметь связи», — подумал Эалстан. Отец в Громхеорте копил связи на протяжении всей жизни, но пользовался ими осмотрительно, приберегая для особых случаев.

К облегчению Эалстана, вечер выдался прохладный. Многие прохожие кутались в плащи и накидывали капюшоны, так что Ванаи не особенно выделялась в толпе. Девушка поминутно озиралась; прежде чем запереться в четырех стенах, она почти не успела познакомиться с Эофорвиком. Смотреть было особенно не на что: фонари не горели, и сквозь закрытые ставни не просачивался ни единый лучик света. Порою ункерлантские драконы залетали далеко на запад, и оккупационные власти не желали предоставлять им мишени с подсветкой.

Пробравшись через две пары черных портьер, пара очутилась в освещенном зале. От непривычно яркого света у Эалстана тут же заслезились глаза.

Юноша перемолвился парой слов с билетером. Тот сверился со списком и кликнул помощника.

— Проводи гостей на первый ряд, — велел он. — Это друзья Этельхельма.

Эалстан надулся, как индюк. Ему хотелось, чтобы весь мир видел, какая прекрасная девушка с ним рядом. Но, к несчастью, тогда весь мир увидел бы, что Ванаи каунианка. Поэтому юноша ограничился тем, что взял Ванаи под руку и повел за убежавшим далеко вперед мальчишкой-билетером.

— Вот твои места, приятель. — Парень выжидающе умолк и, получив свои чаевые, тотчас же умчался.

— Места и впрямь лучшие, — заметила Ванаи.

Эалстан кивнул — еще пара шагов, и можно лезть на сцену. Порой Этельхельм выступал в танцевальных залах, но этот строился как концертный, и кресла в нем были прибиты к полу гвоздями. Эалстан ожидал услышать что-нибудь вроде «Жаль, что представление меня не привлекает», но Ванаи промолчала.

Большинство сидевших на первом ряду выложили за билеты столько денег, сколько Эалстану и не снилось в родном Громхеорте — а ведь его семья была из богатых. Мужчины носили отороченные мехами плащи, на женщинах сверкали самоцветы. Некоторые с подозрением поглядывали на юношу и его подругу, недоумевая, как эти голодранцы исхитрились забраться на такие места. Ванаи натягивала капюшон все ниже, пытаясь спрятаться в него, как в нору.

Наконец, к облегчению Эалстана, люстры погасли. Зал погрузился в темноту, и на освещенную сцену хлынула волна аплодисментов: в лучах прожекторов появились Этельхельм и его оркестр.

Один за другим музыканты начинали настраивать трубу и флейту, виолу и двойную виолу. Когда волынщик добавил к какофонии ноющий вой своего инструмента, Вани чуть заметно кивнула: волынки были частью каунианской музыкальной традиции. Сидевший за барабанами Этельхельм казался ниже, чем был на самом деле.

Наконец руководитель оркестра выпрямился во весь рост — немалый, спасибо его каунианским предкам — и, протянув руки в зал, крикнул:

— Готовы?!

— Да!!!

Эалстан присоединился к общему оглушительному воплю, но Ванаи, заметил он, смолчала.