|
Баржи с древесиной уходили от нас одна за другой. Еле успевали обмерять и пачковать сортименты. Их ошкуривали бегом. Все вокруг спешили, суетились. Кроме барж отправляли на целлюлозно-бумажный комбинат кору и древесину. Там из них спирт и бумагу делают. Времени у всех в обрез. Не то передохнуть, высморкаться некогда. И я замотался, баржи с лесом сопровождал на рейд и вдруг оглянулся, будто черт в бок тыкнул. Глянул за борт — бревно на волнах болтается. Ну, мало ли, со штабелей могло слететь. Одно подозрительное, неошкуренное. Как оно попало в море, если штабели неготовой древесины были от берега далеко. Само не прикатилось к морю, кто-то помог. А зачем? Зацепил я тот сортимент багром и выволок вместе с зэком. Он, пропадлина, примостился к бревну и дышал через бамбуковую трубку, потому ничего подозрительного не приметил. Ствол был большим, а мужик — тощим. За сук зацепился, который специально оставил, ну, и плыл к японскому судну. Уже рядом был. А японцы вылови его, уже не вернули б в зону. Для политики оставили б. А уж этот попросил бы убежища. Он за политику у нас оказался, за левые убеждения. Вот я и выгреб его вместе с убеждениями. Прямо на катер. Слышу, а в зоне уже шухер поднялся, хватились беглеца. Ну, я осмотрел баржу, не спрятался ли в ней еще какой-нибудь беглец, дождался полной разгрузки и вместе со своим уловом вернулся в зону. Сдал отловленного. Начальник за бдительность премию выписал. А ведь едва не ушел бандюга. Его в море не искали. Никто и не подумал, что такое сообразит. Глянули, что все лодки на месте, и давай искать пропажу в зоне. Все знали, что до рейда вплавь никто не решится. Да и голову не видно. Но где зэк? Тут я его доставил. Мокрого со всех сторон. Не повезло гаду смыться!
Егор, слушая охранника, спросил: — А вдруг какому повезет? Что будет охране и дежурному сотруднику? — Вам — ни хрена! Разве выговор влепят. А охранника заместо недостающего на шконку сунут до конца жизни. Да так вломят, что смерть подарком покажется. Ведь зона строгорежимная! В ней отпетые канают, кому на воле дышать не можно. Но и вашего брата не пощадят потом. Одно такое упущение, и лет пять не жди повышения в звании, продвижения по службе. В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Поэтому, когда дежуришь, не спи, чтоб не проснуться виноватым. Егор после того разговора даже не думал об отдыхе на дежурстве, но неприятности все же не избежал. Прошло время. Одно из дежурств Платонова выпало на праздник. Пользуясь укороченным днем, зэки помылись в бане, поужинали и отдыхали в бараках. Все было тихо. Егор перед отбоем проверил, все ли на месте. Не приметил ничего подозрительного, а утром на перекличке не оказалось в строю одного мужика. Зэки барака плечами пожимали, мол, не знаем, куда делся. Не видели, не слышали ничего. Все указали на Егора, сказав, что он перед отбоем заходил последним. Должен знать, куда человек делся. — Ну, что ж, давайте собаку! Уж она покажет, где он,— побелел Платонов. Охрана привела овчарку, надрессированную на поиск и погоню. Та обнюхала личные вещи и обувь пропавшего, пригнула морду к полу, но не взяла след. Лишь когда вывели за порог барака, взвизгнула и помчала к свалке за столовой. Там раскопала кучу мусора, под которой увидели зэка. Он едва дышал. — Кто тебя уделал? — спросил Соколов, нагнувшись к самому лицу человека. — Борис. Бадья его кликуха. Он гробил,— донеслось до слуха. — За что? — Бабки отнял, получку. Все до копейки... — Быстро в больницу его! Бориса — ко мне! Кто нынче дежурил? Платонов? Через полчаса появитесь у меня! — потребовал, разогнувшись, и проследил, как охранники понесли в больницу зэка. |
