«Лилька! Тебе три месяца осталось! Мы уже ждем! Готовимся к твоему возвращению. Весь дом отскребли и отмыли, побелили и покрасили. Вся родня давно успо­коилась и простила тебя! А Дашка каждый день за тебя молится. Еще бы! От такого бесчестья спасла! Колюнька вернулся из армии, узнал, что родной отец к его жене полез как к бабе, аж побелел сугробно. Дышать разучился. Ведь и пьяным не был, не отстал от невестки, даже когда ты вошла. Всю одежу на ней порвал, всю рожу расквасил. Озверел вконец. Дашка от него никак не могла вырваться, испугалась до смер­ти. И если б ты не снесла б ему башку топором, он ее ссиловал бы шутя. Последнее оставалось. Наши де­ревенские, прознав про все, воспретили хоронить его меж люду. Не дозволили порочить могилы и велели закопать за воротами иль за забором погоста, чтоб покойники не обижались. Каково им рядом с таким лежать? Ну, братья, сестры отца поначалу бухтели, но люд им пообещал едино выкопать и выкинуть с клад­бища упокойника, ежли его зароют серед деревен­ских. Так-то и схоронили как зверя, отдельно от всех, без креста. Батюшка отказался отпевать. Ну, а Коля с Дашкой в город собираются уехать насовсем. У них что-то получается. Брата в охрану берут, дают жилье. Дашку покуда в уборщицы принимают. Все не без дела сидеть, какую-то копейку получит. Зацепятся они, там и мы в город переедем. Надоело в деревне маяться: ни мужиков, ни заработка, ни жизни не видим. Хотя в работе и заботах все измаялись по горло. Да что тебе говорить, сама все знаешь. Короче, срок твой к концу катит. Маманька тебе новые подушки сделала, одеял- ко выстегала. Теперь думаем, что приготовить, чем и как порадовать. Главное, как говорит Колька, чтоб ты скорее в дом вошла, а уж еда — не главное. Но это для мужиков, а мы с тобой всегда пожрать любили! От того круглые со всех сторон. Нас с тобой что положь, что поставь,— всюду одинаково»,— вспоминалась Его­ру тихая, застенчивая посудомойщица Лилия.

Она была такой худой, что против нее тень каза­лась человеком. Не верилось, что когда-то Лиля была плотной, крепкой женщиной, сумевшей защитить честь невестки и семьи. Пять она получила по приговору суда. Адвокат не стал обжаловать, не писал жалоб за «спа­сибо». Платить же семье было нечем.

Егор выдохнул колючий ком, подумал, что и сегод­ня сидят люди ни за что. Некому их защитить, некому позаботиться, а жизнь и без зоны коротка как сон. Едва проснулся, пора снова на покой уже навсегда, навечно...

Вскоре Платонова вызвал к себе начальник зоны. Федор Дмитриевич устало оглядел Егора.

—  Ну, как? Свыкаемся с работой? — спросил тихо.

—  Я и на прежнем месте почтой занимался. Толь­ко здесь ее намного больше, а содержание без заме­чаний. Обычная переписка.

—  У вас другой был режим, потому писем меньше было. И все ж мало ли, проверять нужно. Собственно я вызвал Вас по другому, более значительному пово­ду. Через две недели к нам приедет следователь го­родской прокуратуры, хочет дела проверить. Конечно, все не сможет. Выборочно посмотрит обоснованность обвинительных приговоров. Я Вас попрошу просмот­реть дела и отложить те, которые Вам покажутся сла­быми, с неубедительным, недоказанным обвинением и приговором, необоснованным и жестким.

—  Хорошо, только вот спросить хотел. Сейчас, ког­да шел к Вам, встретил в коридоре бабулю, совсем старую. Она — из вольнонаемных или срок отбывает?

—  Это Вы про Ульяну? — рассмеялся Касьянов гром­ко.