|
У нас с мамкой корова имелась, аккурат на тот момент стельная. Вот-вот опростаться должна была. Мы с мамкой ее по очереди караулить выходили в сарай. Так-то я выскочила, у коровы потуги начались. Присела возле нее, слышу, кто-то к нам в дом идет. На крыльцо зашел, но не стучится. Я дверь сарая приоткрыла, глядь, папаша бензином стены дома и крыльцо поливает. У меня в глазах потемнело. Схватила вилы и к нему. Насквозь пропорола мигом. Уж как получилось, сама не знаю. А он дергается, хочет спичку зажечь, чтоб дом подпалить, да ничего не получается. Руки отказались слушаться, боль одолела. Зато как кричал, подыхая, хуже зверя рычал, крыльцо грыз зубами и все клял меня... Ну, да последний год остается. Скоро домой, к мамке. Больше нам никто не помешает,— вытерла концами платка мокрые глаза. Оба услышали протяжный сигнал машины.— Вот и Ирина приехала за Вами. Поезжайте домой с Богом! Простите, коли что не так,— женщина встала и скрылась за дверью.
На следующий день Егор знакомился с почтой, поступившей в зону. Писем пришло очень много, и Платонов понял, одному не справиться. Сотрудницы отдела быстро разделили всю корреспонденцию, но и оставшееся завалило весь стол. Человек читал письма, не поднимая головы. «Милая доченька! Как тяжко нам с отцом без тебя! Ждем не дождемся, когда освободишься и воротишься в дом. Все из рук валится, ведь мы вовсе ослабли. И на что сдался тебе этот хромандыля Тишка? На что его так отделала? Ить он в больнице опосля суда над тобой еще три месяца валялся. Врачи сказывали, будто его ноги с жопой никак срастаться не хотели. Так он, окаянный, даже срал под себя. Во до чего испаскудился пес шелудивый. Нынче уже другой приемщиком молока на вашей ферме работает и пока не отворовывает молоко у доярок. Боится, каб ему не перепало от них как Тишке от тебя. Бабы на ферме хорошо получать стали и жалеют тебя. Велели приветы от всех передать: и от скотников, и от коров. По тебе скучает всякий, даже Данилка-кормозапарщик. Тот про душу заговорил, сказал, что поговорить ему стало не с кем. Коров твоих подменной доярке дали, но временно, до твово возврата. Скотина не слушается ее, по тебе скучает. Вот и поверь, что мозгов не имеют. Оно хоть и немного тебе сидеть осталось, а ждать каждому тяжко...» — читал Егор письмо. Он положил его на стопку, отметив, в какой барак передать. «Мамочка милая! Я каждый день считаю, сколько осталось до встречи с тобой! Ты про меня не бойся. Учусь хорошо. Двоек вовсе нет, а троек совсем немного. Может, потому что во двор перестал ходить. Соседи обзывают, а пацаны дразнят. Со всеми не передерешься. Вот и сижу дома вместе с котом. Бабушка его принесла мне в друзья, чтоб не скучно было одному. Мы с Васькой даже разговариваем. Он бабку зовет мамой, а меня — гадом. Не знаю, за что. Сам так придумал... ...Мама, куртку, которую ты свистнула для меня из палатки, у нас забрали. Еще при тебе, но бабуля купила точно такую. И я теперь хожу в ней в школу. А чтоб легче прожить, я в рекламном бюро работаю, расклеиваю на столбах и заборах листки, бюллетени, плакаты, информацию всякую. В месяц получаю тысячу, а иногда и больше, если работы невпроворот. Мам, а я отплатил бабе-продавцу из палатки, из-за которой посадили тебя. В тот день пошел сильный ливень, и мы с базарными пацанами сорвали брезент с ее палатки. Баба чуть не усралась, не зная, что делать: догонять улетающий брезент или спасать товар? Ох, и много шмоток у нее в тот день увели воришки. А я радовался! Так ей и надо! Ведь из-за нее без тебя остались. Пусть и она плачет как мы, каждый по своей потере...» «Что ж, прав мальчишка! С детства должен отстаивать свое. Иначе не состоится из него путный мужик!»— улыбался Егор, уважительно погладив письмо, словно пацана по плечу. Поставив номер барака, положил на стопку конверт. |
