—  Чего? Ты че, с погоста смылся? Только они не отрываются с другими бабами! Все живые — кобели как один! Иль брезгуешь зэчкой? Так твоя не лучше меня. Приходи, увидишь, потом сам не захочешь другую!

—  Серафима! Я не спорю, ты — красивая женщи­на, но у меня есть другая! — пытался обойти бабу. Но та подошла ближе, загнала Егора в самый угол.

—  Симка — сучка! Отстань от человека, отвяжись от него, покуда не вломила! — появилась в коридоре водитель Ирина.

—  Отвали! Не мотайся меж ног! Не то как вломлю за помеху, ничему не порадуешься. Мой он! На ны­нешнюю ночь никому не отдам! — повернулась к Его­ру, но тот сумел ускользнуть и торопливо шел по кори­дору, боясь, что баба, нагнав, вцепится в него течкующей сучкой. Но та лишь взвыла вслед,— эх, ты, чмо поганое! Смылся как падла, а еще мужиком себя счи­тает, облезлый сверчок! Погоди, в другой раз встречу!

Егор до самого вечера не выходил из кабинета, боялся взглянуть на сотрудниц отдела, чтоб не услы­шать подобное Симкиному.

—  Как Вас зовут?

Егор вздрогнул, услышав голос совсем рядом, огля­нулся. Пожилая женщина смотрела на него поверх оч­ков. Она назвалась Надеждой Павловной и спросила, узнав имя:

— Кто Вас напугал, что сидите мышонком, вдавив­шись в стул? Даже в туалет не выходите.

— Меня в коридоре поймали. Серафима...

— A-а, наша прачка! Ну, эта может любого попри­жать. Как она здесь оказалась? Ведь Касьянов запре­тил ей настрого появляться тут. Я ее с полгода не видела. И надо ж, опять просочилась,— вдруг все ус­лышали шум в коридоре, выглянули.

Две здоровущие охранницы гнали по коридору Се­рафиму. Пинали тяжелыми ботинками в бока, в зад, вламывали кулаками по спине:

— Шмаляй вперед, сука!

— Так уделаем, забудешь, что такое мужики!

Но Серафима увидела Егора.

— Вот он, мой красавец! — бросилась напролом.

Охранницы успели поймать бабу, свалили на пол, пинали нещадно, материли грязно. Одна из них, огля­нувшись на Егора, цыкнула:

— Закрой двери! Чего уставился?

— Он — новенький,— одернула вторая.

— А мне по хрену! Нечего нам мороки прибав­лять!— рванула Симку с пола и погнала на выход, кляня зэчку и весь белый свет.

Егор, принимая дела, задержался допоздна. Уже все сотрудники уехали, когда ему принесла ужин жен­щина и, тихо присев на край стула, ждала, когда чело­век поест, чтобы унести посуду.

—  Вы не спешите, ешьте спокойно. Ирина не рань­ше чем через полтора часа воротится. А мне и вовсе торопиться некуда,— подала голос.— Это за Вас Сим­ку в «шизо» кинули?

—  Не знаю. Слышал, что ей запрещали тут появ­ляться, а она снова пришла.

— Дурная! Как увидит мужика, мозги теряет. Бо­лезнь у нее какая-то.

— А за что она села? — спросил Платонов.

— За блядство! Всю деревню мужиков меж собой поссорила. Что ни день — драки из-за нее. Была бы путной, с одним жила бы, так ей мало было. Уж и ле­чили ее, и изолировали, и голодом морили. Ничего не помогло. Коль нет живого мужика рядом, она его нари­сует. И кобенится перед ним, и целует как натурально­го. Вон у нее в бане вся печка и лавки измалеваны. На стенах и дверях живого места от них нет. Всякие, раз­ного калибра со своими именами, рожами и прочим мужичьим.

—  Жила бы она лучше в своей деревне,— отозвал­ся Егор, поев.

—  Куда там! Двоих мужиков из-за нее убили. Она тому виной.

—  Ее тюрьма не исправит.