—  За что осуждены? — поинтересовался Платонов тихо.

—  За растрату. Продавцом в деревенском магази­не работала. Там мы все друг друга знали. Иногда приходилось выручать людей, давать харчи под зарп­лату. Как иначе? Ведь друг друга с рождения знали. Один — сосед, другой — кум, иные — с детсада одно- горшечники. А тут — ревизия! Не все успели долг вер­нуть. Вот и накрылась на срок за пятьсот рублей,— шмыгнула носом Иринка, прибавив коротко,— три года влепили. Еще год остался.

—  Семья у Вас есть? — поинтересовался Егор.

Все как у людей: и родители, и дом, и хозяйство.

Никогда не думала, что так случится. Мне судом за­претили в торговле работать. Да я и сама не пойду ни за что!

—  А чем займетесь на воле?

—  Буду старого бугая возить, нашего председате­ля. Зато и голова болеть не будет,— чертыхнулась де­вушка, резко затормозив, и громким сигналом спугну­ла из-под колеса заснувшую свинью.

—  А далеко живут Ваши родители?

—  В двух километрах от зоны. Может, заедем, хоть молока попьем? На стариков гляну...

— Только быстро. Я Вас в машине подожду. На работу нельзя опаздывать.

Ирина и впрямь не задержалась. Вскоре вышла из дома с банкой молока и, поставив ее на заднее сиденье, приветливо помахала рукою пожилой паре, проводившей дочку со двора. Та легко, по-кошачьи, заскочила в ма­шину и через пяток минут затормозила у ворот зоны.

— Заждались мы Вас! Целый месяц Соколова ула­мывал отправить Вас ко мне. Никак не соглашался. Оно и верно, с кадрами теперь у всех туго,— началь­ник женской зоны предложил присесть напротив.

Он знал о Егоре почти все, а потому вопросов за­давал мало. Всматривался, вслушивался в ответы и в конце разговора сказал Платонову:

—  Не обольщайтесь, что у нас женская зона. Ра­ботать у нас сложнее, чем в мужской. И дело — не в побегах. Тут особо не слиняешь. Все местные отбы­вают сроки: тут же сыщем. Трудности другие. Порою в семье с одной женщиной не ладят, а у нас их — много. Всякая — загадка. Одна —человек что надо, на воле такую не сыщешь, другая - пули на нее не жаль, всю обойму всадил бы в упор. А попробуй такой хоть слово скажи, с макухой отделает, да так, что батальону мужиков мало не покажется. Знайте, наш контингент зэчек особый! Соврать, прикинуться, оскорбить, спод­личать и подставить ничего не стоит. Такое шутя, игра­ючи утворят. А уж высмеять — хлебом не корми. Но попробуй их задеть! Любую! Сворой налетят. Так что не пытайтесь и не рискуйте. И еще: никогда не встре­вайте в бабью драку, не пытайтесь растащить. Вызы­вайте охрану и держитесь подальше от дерущихся! Я прошу последнее запомнить особо! — глянул на Пла­тонова Федор Дмитриевич.

—  Эй, чумарик! Чего с женщиной не здороваешь­ся? Иль ослеп? А может, язык жопа проглотила рань­ше времени? Так я его выдерну живо и заставлю тре­паться, как положено! У нас здесь все козлы воспитан­ные. Особо со мной! Вот приходи вечером в баньку, попарю всего по косточкам. Души согреем, пообщаем­ся. Я после восьми свободная от дел. И найти меня просто. Спроси Серафиму, прачку, любой покажет, где канаю. Тут два шага, не пожалеешь! Тебя-то как зовут?

—  Женат я, Серафима. Много лет уж не знаком­люсь с женщинами. Не обессудь,— хотел пройти мимо.

—  Я ж тебя не насовсем. На ночку заклеить хочу. С жены не убудет. Она всяк день с тобой. Должно ж и мне что-то обломиться.

—  Не могу так, не изменяю ей.

—  Чего? Ты че, с погоста смылся? Только они не отрываются с другими бабами! Все живые — кобели как один! Иль брезгуешь зэчкой? Так твоя не лучше меня.