Он старался быть обаятельным и дружелюбным. У воспоминания по-прежнему не было лица, но были глаза – я вспомнила, как мне стало неуютно под его взглядом тогда. Незнакомец… Да, он был всего лишь посторонним человеком, заговорившим со мной про салат, и наш разговор не должен был вызвать у меня такую реакцию. В конце концов, мы были в магазине. Но наша беседа показалась мне странной – не только сейчас, задним числом, но и тогда тоже. Но выйдя из магазина, я выбросила все из головы.

Давай же, давай! Ты должна увидеть лицо!

Господи, вот еще: однажды я была на прогулке, а он пробегал мимо. Он помахал мне и поздоровался, а я улыбнулась в ответ. Но совершенно не связала его с тем человеком из магазина.

Почему я не вижу его лица? Откуда появляются эти воспоминания?

Вот еще – на встречах с читателями. Он был на нескольких. Стоял в очереди за автографом и смеялся – громко, так, чтобы я услышала. Чтобы обязательно посмотрела. Я старалась не обращать внимания на этот громкий голос и смех, но совершенно не сложила в одну картинку все совпадения. Каждый раз это был один и тот же человек, а я этого не понимала.

Почему я так упорно игнорировала все эти случаи? Почему не насторожилась?

Нет, я не столько игнорировала, сколько просто отбрасывала мысли в сторону. Я и представить не могла, что когда-нибудь меня могут похитить (похитить!). К тому же в каком-то смысле именно о таких пороках я и писала. Именно в эту сферу зла уходило мое бурное воображение. Я должна была быть внимательнее.

Боль становилась сильнее, и я подумала, что вполне могу потерять сознание прямо за столом. Я согнулась в кресле, обхватив ладонями виски.

Как же больно!

Все хорошо, малышка. Все будет хорошо. Ш-ш-ш, успокойся. Все хорошо.

Голос матери пробился через воспоминания о Бруксе. Она была со мной в больнице, ухаживала за мной как никогда раньше – материнская нежность не слишком была ей свойственна. Она держала меня за руку и гладила, когда я приходила в себя после операции. Она ни разу не дрогнула. В ее голосе не было и намека на фальшь. Она была абсолютно уверена, что со мной все будет в порядке. А теперь она ищет улики и пытается поймать маньяка. Она на моей стороне. Всегда.

Но со мной действительно все в порядке, черт возьми. У меня все хорошо.

Глубокий вдох. Расслабься.

У меня все хорошо. Хо-ро-шо.

Не сразу, но я справилась. Боль постепенно превратилась в тупую тяжесть, и я смогла наконец открыть глаза.

И тут же захотела снова их закрыть. Приступ прошел, и на меня навалилась невероятная усталость, проникающая, казалось, до самых костей. Я доковыляла до двери, проверила замок, поставила перед входом табуретку – первое, до чего удалось дотянуться, – и, пошатываясь, пошла обратно к столу. Свернулась под ним калачиком, поставила компьютерное кресло так, чтобы оно меня прикрывало, и провалилась в сон.

Глава двадцать восьмая

Я проснулась с ощущением, напоминающим похмелье: противный привкус во рту, слипшиеся ресницы и мучительная жажда обитателя пустыни. Но головной боли, даже слабой, не было.

Я отодвинула ногой кресло и выползла из-под стола. С трудом приподнялась, усадила себя на это самое кресло и постаралась понять, который час.

Судя по старым часам на стене, было пять, но время суток по-прежнему оставалось загадкой: окна были занавешены плотной шторкой и совершенно не помогали прояснить этот вопрос. Что утром, что вечером, количество света в этот час примерно одинаковое. Нужно посмотреть на солнце и понять, где оно – на востоке или западе, – но я не была уверена, что смогу определить стороны света. Доннер был бы сильно во мне разочарован.

Включив компьютер, я поняла, что сейчас вечер. Значит, я проспала почти весь день. Интересно, Джорджа и Уиллу уже нашли? Пить хотелось ужасно.