К вечеру всё было снято, и я объявил общий сбор.

— Товарищи, разрешите поздравить Вас с окончанием съёмок.

— Ура! — воскликнули люди, захлопав в ладоши.

Величайший режиссёр всех времён и народов выдержал небольшую паузу, давая коллективу насладится моментом и, почесав затылок, продолжил:

— Но работа с картиной на этом ещё не закончена. Она переходит на этап монтажа и переозвучки большей части сцен. Вообще, по плану сейчас нам нужно было бы начинать снимать новый фильм, а монтажом заняться позже, но так как мы опередили любые мыслимые сроки раз в пять, то, чтобы не терять время даром, будем монтировать и переозвучивать не дома, а здесь — то есть в студии, что находится на барже «Ласточка». А это значит, что как минимум на неделю мы переселяемся отсюда на пароход, где будем жить и работать, перемещаясь между пароходом и морской баржей на катере. И произойдёт это переселение завтра.

Раздалось расстроенное:

«У-у-у!!»

Оно собственно было и понятно, ведь никому не хотелось уезжать из Рая.

Я поднял руку и продолжил:

— Но уедут отсюда не все. Съёмочная группа и бригада строителей во главе с Яковом Евсеевичем Корнеевым останутся тут и займутся поиском необходимых видов пейзажа, согласованием найденных мест с администрацией города и оборудованием будущих съёмочных площадок.

На этот раз раздалось множество радостных голосов.

— Ура!

И это тоже было понятно, ибо Рай есть Рай и в нём пожить лишнюю недельку-другую хочется всем и каждому.

После этого отошёл чуть в сторону, тем самым уступая место спикера товарищу Лебедеву.

Тот, в общем, ничего нового не сказал. Так же как и я, поздравил, так же как и я, поблагодарил, а кроме того, напомнил о дисциплине и ответственности перед страной.

В завершении мидовец пожелал всем дальнейших успехов и сообщил, что завтра подъём не в семь, а в шесть. В семь будет завтрак, а в восемь за нами приедут автобусы.

— Ну что, Васин, тебя, значит, можно поздравить с промежуточным результатом, — по окончании собрания обратился ко мне Лебедев.

— Можно, — сказал я, в очередной раз за сегодня почесав волосы на голове.

— Ну, тогда поздравляю и хочу спросить: Чего ты чешешься-то? Голову не мыл?

— Мыл.

— Тогда чего? Вши, что ль, завелись?

— Нет у меня никаких вшей. Во всяком случае, медики педикулеза не обнаружили.

— Тогда что — аллергия?

— Если только на жару, — поморщился я и сообщил: — Вообще, если честно, меня волосы уже начали бесить. Пожалуй, пойду сейчас в город и постригусь.

— Постригись, — кивнул тот, но чуть подумав, добавил: — Э-э, погоди. Ты что, стричься собрался?

— А я о чём только что говорил?

— Э-э, ну да… Но, может, не надо?

— Это почему?

— Ты, наверное, знаешь, я к таким, как у тебя, причёскам отношусь скептически, но ведь ты не только режиссёр, но ещё и певец.

— И что?

— Так причёска это же твой товарный знак — это марка. Если ты пострижёшься, тебя никто узнавать не будет.

— Да я петь-то собственно больше и не собираюсь, — ответил я. — Так что по фигу.

— Как это? Вообще?

–Если про «по фигу», то вообще, а если про пение, то… надоело мне петь. Не хочу. Не нравится мне на сцене скакать. Так что с исполнением я завязываю. Во всяком случае — пока. Ну а если соберусь, то к тому времени волосы уже отрастут.

— Раз так, то стригись, наверное, только… — неуверенно произнёс собеседник.

— Только не говорите, что этот вопрос нужно решать с Москвой.

— Вообще-то, наверное, нужно.