Тур поставил грязную кастрюлю в раковину, наполнив ее холодной водой, и сполоснул тарелку. Все это он делал ради матери, рассуждал он, не для отца, надо думать так. Сам он не ел ничего кроме бутербродов на завтрак, странно, он совсем не проголодался, и это при том, что он всегда хотел есть и никогда не наедался досыта. Он подогрел молока и стал искать мед, не нашел ничего, добавил в молоко сироп и размешал.

В коридоре было холодно, но как только он открыл дверь, его обдало теплом из ее комнаты. И запахом, слабым сладковатым запахом, который он решил не замечать. Он зажег ночник и поставил молоко на ночной столик, задернул занавески и уменьшил жар батареи. Она лежала и следила за ним глазами, когда он подошел к ней, переступив половик, цвета которого помнил в точности.

— Как дела?

— Получше.

— Тогда докажи и выпей немного теплого молока.

Он понятия не имел, откуда в нем взялась эта зрелость. Он никогда с ней так не разговаривал, никогда не говорил, что ей надо делать.

— Хорошо, — сказала она.

Ее голова лежала слишком низко, а он на этот раз не захватил ложку. Она даже не попыталась сесть в кровати или подтянуться. Руки лежали под одеялом, как раньше. Несколько мучительных секунд он держал чашку над ее лицом, потом понял, что надо одной рукой приподнять ее голову.

Голова была шаром, идеально подходившим для его руки, которая немного скользила по ее теплым и влажным волосам. На затылке волосы были примяты и торчали сквозь пальцы. Шарик этот был таким маленьким, Тур обескураженно держал его в руке, разглядывая ее ввалившийся рот, хлюпающий молоком. Затылок задрожал. После двух маленьких глотков шарик отяжелел и застыл в его руке, Тур осторожно отпустил его.

— Вот, — прошептала она.

— Больше не хочешь?

— Нет.

Он еще долго не мог заснуть после того, как заставил свинью покормить своих пятерых поросят. Он умирал от усталости, но все равно лежал, глазел в темноту и вспоминал минувший день. Казалось, прошла целая неделя. Надо позвонить врачу, что бы она ни говорила. И, приняв решение, он заснул.

Он зашел к ней перед свинарником. Открыл окно и немного проветрил. На улице было пасмурно и чуть теплее. Ожидался снегопад.

— Это ты?

Он зажег ночник.

— Да.

— Не звони врачу.

— Позвоню.

— Мне сегодня лучше.

— Так ты встанешь?

— Пока нет. Только не звони.

— Ты нездорова.

— Не очень-то сильно.

— Хочешь чего-нибудь?

— Потом. Немного кофе. Когда ты вернешься от свинок.

Он закрыл окно, спустился на кухню, затопил. Отец еще не вставал, как всегда. Ему незачем вставать.

Облегчение оттого, что мать захотела кофе, вынудило его понадеяться на Сару. С силой потерев ее соски, он открыл ящик. Свет горел, она видела поросят. Теперь и для матери, и для детей все было ясно. Она сделала несколько шагов к ящику — гигантское тело на четырех коротеньких ножках — издавая характерное хрюканье, призывающее поросят к еде. Она подогнула передние ноги. Кучка поросят начала пищать и выть, они залезали друг на друга, чтобы поскорее добраться до матери. Она опустила задние ноги, выставив вымя вперед. Лопата у Тура была наготове, и он отслеживал каждое ее движение, прислушивался к каждому звуку, который мог бы означать новый приступ бешенства. Пусть только попробует, посмотрим, кто здесь сильнее. Она сунула пятачок в кучку розовых тел и радостно захрюкала. И вот, поросята добрались до сосков, пихались, толкались и тузили друг друга.

Когда поросята наелись, они немного повозились возле ее головы. Он наблюдал за каждым движением, но никаких признаков опасности не было. Она тщательно их рассмотрела, подтолкнула пятачком и зафыркала, пока они не перевернулись обратно на ноги.