— А! Вот он, тот самый строптивый мужлан, который избил молодого человека так сильно, что тот опасался за свою жизнь.

— Всё было не так, — возразил Грэм.

— Именно так всё и было! Только хулиган и трус будет бить лежачего. У этого бедного мальчика не было шансов! Ты избил его до полусмерти, чтобы прикрыть свою собственную вину! — бросила она обвинение.

— Это неправда, — сказал Грэм, из его глаз потекли слёзы. Однако внутри он остро чувствовал скрывавшееся в её словах зерно истины. — Всё было не так.

— Прекрати думать своим членом! Я вырастила тебя отнюдь не каким-то разгульным, сходящим с ума от похоти дураком, который дерётся на улицах за какую-то потаскуху!

— Нет! — закричал Грэм. — Не смей так говорить об Алиссе! — Он начал дрожать.

— Или что? — бросила вызов Роуз. — Побьёшь меня? Ты так теперь решаешь все свои проблемы?

— Нет. — Грэм захлопнул рот, пытаясь взять себя в руки. Ощущение было таким, будто его грудь вот-вот взорвётся.

Роуз наблюдала за ним, её собственное лицо покраснело — а потом она сделала глубокий вдох.

— Прости. Мне не следовало этого говорить, — сказала она ему. — Не думаю, что мне когда-либо в жизни было так больно.

— Я не пытался сделать тебе больно, Мама.

— А вот сделал! Я никогда не испытывала такого разочарования, нет… отвращения. Думаешь, твой отец желал бы, чтобы ты так себя вёл?

— Нет.

— Кто научил тебя так драться? — спросила она, но снова заговорила до того, как он смог ответить. — Не важно, я уже знаю ответ. Я слышала, как ты обратился к Сайхану. Это достаточно ясно.

— Будь моя воля, я бы вздёрнула эту скотину, — пробормотала она. — К сожалению, это — не вариант, — добавила она, говоря сама с собой, прежде чем снова посмотреть на сына: — Ты этого хочешь? Думаешь, твой отец этого хочет?

— Это не важно, — тихо сказал Грэм.

— Что?

— Я сказал «это не важно»! — громко повторил он. — Я — не Дориан Торнбер, и никогда им не буду. Это не его жизнь, а моя! Мне всё равно, что ты хочешь, или чего он хотел. Я хочу быть собой, Грэмом Торнбером! — Эти слова звучали для его собственных ушей как святотатство, но он чувствовал их искренне, до глубины своей души.

Леди Роуз Торнбер замерла, уставившись на сына широко раскрытыми глазами. Чуть погодя это стало для неё уже чересчур, и она отвернулась, глядя в маленькое, узкое окно.

Грэм наблюдал за ней, его гнев утихал, сменяясь безымянным ужасом. Плечи его матери двигались, однако никаких звуков от неё не доносилось. Он сказал то, что следовало сказать — и теперь не мог взять свои слова обратно.

— Ладно, — сказала она сдавленным от эмоций голосом.

— Мама…

— Ты прав, — тихо продолжила она. — Это — твоя жизнь, и у меня нет права пытаться жить её вместо тебя.

Он шагнул вперёд, пытаясь сократить разделявшее их расстояние, навести мост через растущую между ними пропасть.

— Это я виновата. Я слишком упорно пыталась защитить тебя, держать тебя подальше от того, что причинило бы тебе боль. Твой отец этого бы не хотел. У него было очень тяжело на сердце, ближе к концу, но он бы тебя учил. Я предпочла интерпретировать его слова так, как мне хотелось. Я не хотела тебя потерять.

— Ты меня не потеряешь, Мама.

— Уже потеряла, — тихо сказала она.