* * *
Я в своей комнате, раздается голос матери. Она кричит мне, но я не отзываюсь. Странно, моя ненависть к отцу несомненна, а к матери я испытываю не столько отвращение, сколько безотчетную злость. Вскоре она пришла и взяла меня за руку со словами:
— Отложи чтение и удели немного своего драгоценного времени.
Она усадила меня рядом с собой в зале, подала чай и сказала:
— В последние дни ты что-то мне не нравишься.
Я избегал смотреть ей в глаза. Она продолжила:
— Я знаю, что тебя печалит. Но не надо делать мне еще больнее. Час избавления близится, и мы уйдем отсюда вместе.
Какая притворщица! Я пробормотал:
— Этот дом очистится только огнем!
— Достаточно того, что я тебя боготворю!
Выплеснуть на нее лаву моего горящего сердца? В своих фантазиях я крушил все на свете, но замирал перед ее взглядом.
Она спросила:
— Пишешь новую пьесу?
Я ответил:
— Она напомнит тебе спектакль «Пьяница».
Этот спектакль приоткрывал завесу в мрачный мир падших женщин. Она сказала:
— Нет. Твои пьесы должны идти из твоего сердца.
В этот момент отец вышел из своей комнаты, спустились Тарик и Тахия. Я встал, чтобы вернуться к себе в комнату, но Тахия преградила мне выход и сказала:
— Посиди с нами, сочинитель.
Она практически впервые одарила меня вниманием. Я сел, а Тарик тут же посмеялся:
— Он будет писать трагедии.
Отец пробурчал со смехом:
— Он болен болезнью добродетели!
Тахия сказала, отпивая из стакана:
— Прекрасно, если в наше время остались добродетельные люди.
Отец:
— У него плохое зрение, он ничего вокруг не видит.
Тахия:
— Оставьте его в своем раю. Я тоже люблю добродетель!
Тарик засмеялся:
— Его добродетель просто смешна.
Тахия сказала:
— Он красивый, как его мать. Сильный, как отец. Он должен быть безупречен.
Отец сказал с издевкой:
— Посмотри на его очки, он ущербный — ничего не видит.
Как только они ушли, мое сердце наполнилось гневом и пленилось очарованием одновременно. Фантазия заработала на разрушение и созидание заново. Образ Тахии даже лучше образа матери. Когда она преградила мне путь и дотронулась до меня, я загорелся новой идеей. Оставшись один, я вспомнил ее прикосновение, и из пламени моей души вырвался сюжет новой пьесы. Этот старый дом, построенный потом и кровью моего деда, превращается в притон! Вот она идея. Не знаю, будет ли она удачной, но меня охватила радостная дрожь. Можно ли из этого сделать драму? Разве может быть пьеса без любви?
* * *
Я услышал негромкий стук в дверь. Открыл и увидел Тахию. Что привело ее к чаю? Она вошла со словами:
— Все спят, кроме тебя…
Тахия стояла посреди комнаты в плаще, обводя взглядом мое жилище. Она говорит:
— Это прям отдельная квартира, здесь и спальня, и библиотека. У тебя есть что-нибудь сладенькое?
Я сказал, извиняясь:
— К сожалению…
Вокруг ее упругого тела в центре комнаты образовалось возбуждающее магнетическое поле. Впервые я заметил, что цвет ее глаз — чистый мед. Она сказала:
— Ну, поскольку у тебя нет ничего, кроме книг, я пошла.
Но вместо того, чтобы сдвинуться с места, она продолжила:
— Наверное, хочешь спросить меня, почему я ухожу так рано? Я иду к себе на улицу аль-Гейш. Знаешь, где это? Одна остановка на трамвае от Баб-аль-Шиария… Дом 117.
Я попросил ее, совершенно одурманенный благоуханием женщины:
— Подожди, я сбегаю за конфетами…
— По дороге я найду, что мне хочется. |