Остаток пути они шли молча, но, расставаясь, крепко пожали друг другу руки.

Писем было много, со всех концов Советского Союза, но Степан прежде всего набросился на письма Тани Снежко. Их было четыре.

Очень подробно Таня рассказывала о дорожных приключениях, о первой ночи в тайге, о медведе, который оказался коровой.

Второе письмо было гораздо короче и тревожнее: Таня сообщала, что прошло уже много времени, а результатов никаких. Заболели три человека из состава экспедиции. Лена Борзик провела на себе глупейший "комариный эксперимент".

В третьем конверте была коротенькая записка. Танн писала ее во время дежурства. "В строю осталось девять человек, работаем каждый за двоих.

И, наконец, последнее письмо. Степан вскрыл его с тревогой, перечитал несколько раз.

Положение было очень серьезным. Как он мог предполагать, что раскрыть тайну "болотницы" легче, чем исследовать вирус Иванова?

Таня писала:

"Поверь, Степа: я никогда бы не могла допустить, что после работ Павловского и открытий Зернова, имея первоклассное оборудование и все условия для работы, имея неограниченное количество экспериментального материала, можно три с половиной месяца истратить лишь на то, чтобы последовательно доказать, что ни один из видов насекомых, встречающихся в данной местности, не причастен к распространению болезни, что болезнь не передается ни через кровь, ни через контакт с больным, ни через дыхательные пути... Но как, как тогда передается инфекция? У меня просто раскалывается голова, я готова опустить руки и сказать, что я больше не могу...

Я преклоняюсь перед Семенем Игнатьевичем: вот кто, действительно, железный человек! Я не знаю, когда он отдыхает, во всяком случае, я никогда не видела его спящим. В последнее время он стал необыкновенно весел, раньше я не могла бы даже подумать, что он умеет так удачно острить,- никто не может удержаться от смеха, когда он представляет в лицах Лену, "жертвующую собой". Но меня эта веселость страшит: он делает это ради нас. Дежуря в рубке, я однажды видела, как Семен Игнатьевич, рассмешив всех (из лаборатории доносился гомерический хохот), вышел на крыльцо и припал головой к стене. Уж если такой человек, как Петренко, не выдерживает, - можешь представить себе, что чувствую я.

Хочу тебе написать еще о Лене Борзик. Ты не узнал бы Лену. Она страшно исхудала, но не в том дело. Лена, которую мы все привыкли считать сентиментальной девушкой, с ленцой, с причудами, стала совсем другой. Она дала честное комсомольское слово Семену Игнатьевичу, что никогда больше не будет "хныкать". Я думала, что этого слова хватит на день. Но, поверишь ли ты, что Лена сейчас самый стойкий член экспедиции? Поверишь ли, что она поддерживает даже меня? Она, конечно, считает, что я - образец, что я -тверда, как нержавеющая сталь. Но когда я вижу, как она, чтобы недолго спать (ведь она всетаки поспать любит), подкладывает под голову вместо подушки наволочку с острыми кедровыми шишками; когда я слышу, как она отчитывает Мишу за неверие в успех, я готова расцеловать ее: мне и самой делается легче.

Ну, вот, Степа, и все наши дела. Писала бы еще. но буквально засыпаю. Завтра или послезавтра мы произведем последнюю попытку. У Семена Игнатьевича возникла мысль, которая, как мне кажется, объясняет все. Может быть, напишу тебе об этом подробнее.

Ах, как мне хочется видеть всех вас, мои дорогие друзья!

Таня".

Письмо было послано авиапочтой шесть дней тому назад.

Значит, та последняя попытка, о которой пишет Таня, уже произведена. Чем же она окончилась?

От всей души Степан желал товарищам удачи. Но его тревожило окончание Таниного письма. Почему "может быть напишу", а не просто "напишу"?

Да нет, Таня просто имела в виду, что они скоро встретятся, а потому и писать не стоит.

И все же на душе у Степана было очень тревожно.

Глава XII

ПОБЕДЫ ДАЮТСЯ НЕЛЕГКО

Зима не торопилась.