Сколько раз приходилось Косте Назарову стоять перед директорами школ, воспитателями! Но вот так, в комнате своих товарищей, которые позвали его в гости, а сейчас разговаривают с ним, как со шкодливым щенком, — так стоит он впервые, и так погано, как сейчас, у Кости Назарова еще никогда не бывало на душе.

Простота обстановки отнимала у Кости уверенность и силу сопротивления. Он привык, что его ругают в помещении классов, в кабинетах на собраниях, но здесь, в самой обыкновенной комнате, четверо ребят отказываются от его первосортных папирос, задают ему простые вопросы, на которые он не может ответить, и сидят сейчас в таком неодобрительном молчании, что лучше бы уж набросились на него все вчетвером и надавали тумаков.

— Где печенье? — спросил Петя Фунтиков.

От неожиданности Костя вздрогнул и сказал:

— Я не брал.

На его ответ никто не обратил внимания. Сережа достал из-под подушки пачку печенья.

— Закусим, — предложил Петя. — Ешь, Назаров.

Костя взял одно печеньице; оно сразу раскрошилось и намокло у него в ладонях.

Митя вынул из кармана ключ и открыл дверь.

— Можешь итти, — сказал Митя, тот самый Митя из какой-то там Лебедяни, которого он, Костя, считал ничем не примечательным парнем. Впрочем, всех этих ребят он когда-то давным-давно (сегодня утром) считал хорошими деревенскими хлопцами, но, конечно же, не идущими ни в какое сравнение с ним, с лихим Костей Назаровым.

Такая страшная обида поднимается в Костиной душе, что он боится пошевелиться, чтобы не расплакаться.

— Ребята, — сказал Митя. — Пусть он возьмет мою поковку; там осталось немного доделать, а я, может, успею еще одну обпилить.

— Добрый какой нашелся, — сказал Сеня, — за государственный счет.

— Если Назаров хочет, чтобы мы его уважали, должен сделать положенный молоток сам от начала конца.

Это сказал Петя Фунтиков.

— А если не сделает, — добавил Сеня Ворончук, — то лично я…

Сеня не успел сказать, что именно лично он предпримет как комсорг, потому что в комнату влетел парнишка из другой группы.

— Во что играете? Можно одно печенье?

Он увидел вдруг напряженное, красное лицо Кости, жесткие лица ребят и спросил:

— Собрание или просто так?

— Просто так.

— Выходит во двор строиться. Идем на экскурсию.

Парнишка выбежал.

— Пошли, — сказал Сеня Ворончук и прошел мимо Кости, как мимо стула.

Последним из комнаты вышел Фунтиков. Он обратился к Косте самым обыкновенным тоном:

— Идем, Назаров. Реветь дома будешь: мать пожалеет, даст на кино.

Во дворе построились. Шли из Замоскворечья.

Башмаки у всех были начищены, на лакированных козырьках фуражек поблескивало осеннее солнце.

Мите хотелось итти в ногу, и он дергал Сережу за руку, если тот сбивался с шага.

Когда идешь вот так группой в ногу по мостовой вдоль тротуара и на тебя оглядываются прохожие, кажется, что ты выше ростом, значительнее, сильнее; это потому, что ты идешь в строю товарищей и у тебя сейчас не только твои качества, а качества и твоих друзей: ты и Митя Власов, и Сережа Бойков, который шагает рядом, задрав курносый нос к солнцу, и Петя Фунтиков, и Сеня Ворончук, посапывающий за спиной. Даже Костя Назаров в строю кажется сто́ящим человеком.

А если еще идешь вот так по Москве, и солнце стоит над головой, и впереди Красная площадь, то хочется изо всех сил поторопить время, чтобы скорее пробежали два года учебы…

— По мосту нельзя ходить в ногу.