|
Стоял молочный туман, и часовые заметили лодки лишь после того, как на борт полетели абордажные кошки. Минута ожесточенной перестрелки – и разоруженные офицеры оказались запертыми в кают‑компании, а матросы – в носовом кубрике. Может быть, сопротивление было бы гораздо более длительным, жестким и даже успешным, но сбивало с толку то, что нападавшие были не вполне обычны: на всех – маскарадные маски, на многих – клоунские балахоны и колпаки, кто‑то просто голый, разрисованный с головы до пят… как драться с такими? Как драться с хохочущими женщинами в перьях? С лилипутами и горбунами?
Полчаса спустя замок щелкнул, дверь открылась, и в круг смущенных офицеров вошел Дэрин Фландри – веселый, энергичный, румяный. – Господа! – возгласил он по‑русски без малейшего акцента. – Я прошу прощения за этот небольшой инцидент – и прошу вас передать мои самые искренние и горячие извинения и благодарности Глебу Борисовичу. Счастливо оставаться. Можете нас не провожать. – И кто вы есть на самом деле? – мрачно спросил капитан Стрыйковский. – Леонид Самсон, к вашим услугам. Леонид Самсон – и даже можно добавлять «тот самый». А мистер Фландри умер, к несчастью… как раз сегодня сорок дней бедняжке, он очень страдал. Я предлагаю помянуть его душу. – Вы бы не ерничали… – капитан, не сходя с места, как‑то навис над лже‑Фландри. – Помилуй Бог! Я и не думаю ерничать! Дэрин был прекрасным человеком: честным, порядочным, целеустремленным, Он умирал у меня на руках и просил: вручить книги господину Марину, вручить ему книги… С последним вздохом вырвалось у него: «Книги!..» Я исполнил его волю… другое дело, что теперь мне приходится забрать собственный подарок, это не слишком порядочно, но я ведь и не Фландри, а Самсон, так что мне можно. Этот сундук – он ведь не имеет ценности сам по себе, а лишь помогает владельцу стать тем, кем он должен стать. Впрочем, мне пора. Еще раз – мои извинения… Он выскользнул из кают‑компании, а потом проследовал по коридору в сопровождении жутковатого эскорта: огромного горбуна с руками до палубы и угольно‑черной, блестящей и тонкой, будто вытянутой из расплавленного стекла, женщины под подволок ростом, одетой лишь в патронташ и кожаный пояс с десятком узких ножей к ножнах. – Во! – гулко изумился боцман Чижик. – Бабу ваксой обмазали. Ваше благородие, зачем?! – Водятся такие, – сказал капитан. – В Мерриленде, в горах, на юге – целые, говорят, деревни таких. Игра природы… Бойки с орудий скручены, прицелы сбиты. Кабестан заклинен, шлюпки качаются грустно, как селедки на крючке: половина талей обрезана. Пахнет угольным дымом: где‑то в тумане нападавших дожидается пароход… Из каюты Глеба было вынесено все, включая салфетку со стола. Вместо салфетки лежал конверт с надписью: «Господину Марину лично. Прочих просим не беспокоиться» И – воткнут длинный узкий нож… Матрос Иванько, получивший удар абордажной саблей в живот, умер два часа спустя. Остальные раненые, числом шесть, тихо лежали в лазарете. Ошеломление не проходило.
Глеб пришел в себя среди ночи. Тупо болела грудь, плечо, в теле царила слабость, но голова была ясной. Впервые, может быть, за много месяцев, тут же усмехнулся он. Небо вверху слабо светилось, как‑то особо пах воздух. Пыльный мир… Он попытался приподняться – боль выстрелила от горла к солнечному сплетению. Стало дурно, мутно. Глеб осторожно вернул себя в прежнее положение. Итак, пыльный мир… Очень ясно помнилось и понималось все: как она гнал коней, перепрыгивая из реального мира сюда и назад, зная, что катастрофа уже произошла, что уже ничего не спасти и никому не помочь… но необходимо было своими глазами увидеть, как это выглядит. |
