За спиной зачпокали затворы, громов сказал через плечо:

– Отставить, робяты. Без нервы, ясно?

Сам – соскочил с седла и пошел навстречу пятнистому, придерживая шашку.

– Майор Баглай, – сказал пятнистый спокойно, поднося руку к голове, к мягкой бескозырке без околыша. – Командир разведывательной роты.

– Хорунжий Громов, – лихо и небрежно отсалютовал Громов. – Командир заставы.

– Не проводите меня к своему начальству, хорунжий? – спросил Баглай. – Надо бы как‑то миром все уладить…

– Миром был бы в самый раз, – согласился Громов. – Верхами ездите – или все более на железе?

– Больше на железе, – сказал Баглай. – Но и верхами можем – как без этого?

Поднятый внезапной телеграммой (телеграф при трудовиках работал с перебоями, судорожно, но – работал), Виктор Пигулевский, он же Виктор Виндам, последние полгода – начальник тюрьмы Свитуотера, самого большого города на восточном побережье Острова, – начал немедленно готовиться в дорогу. Он знал, что этот час придет, поэтому все основное всегда было под рукой.

В Свитуотере проходы были, но использовали их редко, поскольку Свитуотере сопрягался с китайским городом Аньда. У Пигулевского, да и не только у него, всегда вызывало изумление, почему сверхтекучие китайцы не просачиваются в Транквилиум? Казалось бы, чего проще… Но китайцев, как и вообще азиатов, здесь было по пальцам перечесть. Феномен, не имеющий достойного объяснения… Идти через Китай было долго и муторно, проще – здесь доехать до Тринити и перейти в Благовещенск.

Поезда ходили только воинские и какие‑то «специальные». Как раз такой и готовился к отправке, когда Пигулевский, потрясая своими пасскардами и пауэрбэджами, налетел на вокзального «мастера» и принудил его к сдаче. В результате отправку поезда задержали, к неудовольствию двух профсоюзных шишек, то ли везущих какой‑то груз героям‑фронтовикам, то ли, скорее всего, намылившихся вывезти какое‑то добро из прифронтовой полосы. И к Пигулевскому они до поры относились прохладно – но когда узнали, что он участвовал еще в первом восстании мастеровых и матросов в Порт‑Элизабете, оживились и частично приняли его в свои ряды.

Тринити кишел армией. Похоже было на то, что части стоят друг на друге в несколько слоев. Пехота, морская пехота, кавалерия, железнодорожники… Смотреть на это было, с одной стороны, тягостно, а с другой – странным образом грело. Пигулевский давно заметил за собой, что втайне сочувствует палладийцам. Пусть они там и монархисты‑черносотенцы‑крепостники – но одной крови, ты и я… Он знал, что это неправильно, но ничего не мог поделать с собой. Вот эти два жлоба: они мне что, роднее?

Шептались о гибели эскадры адмирала О'Греди. Сейчас все узнаю, подумал Пигулевский.

Нужный дом еле нашелся. Двери выбиты, в окнах ни единого стекла. На втором этаже кто‑то жил: валялось тряпье. Он дошел до черной лестницы, спустился вниз. Медным ключом, хранившимся у него всегда, отпер заднюю дверь. Открылась она с трудом: по ту сторону было по колено светло‑серой тончайшей пыли. Загребая ее, спотыкаясь, плюясь и кашляя, он пересек двор и вышел на улицу. Здесь пыли было хоть и не по колено, но по щиколотку наверняка. И – никаких следов… У разбитой витрины аптеки он остановился, перебрался через прилавок и прошел в служебные комнаты. Лестница, прислоненная прежде к стене, упала и еле угадывалась под пылью и плоскими листами пепла от сгоревших газет. Он поставил лестницу на место, поднялся к потолочному люку.