– Майор Пигулевский? – спросил тот, кто вошел первым – их было двое. – Здравствуйте, с прибытием. Лейтенант Зайцев, лейтенант Проценко. Поручено вас встретить.

– Что‑то случилось? – насторожился Пигулевский. Тон у лейтенанта Зайцева был приветливый, но напряженный.

– Ничего не случилось. Имеем приказ генерал‑майора Скобликова поступить в ваше распоряжение.

– Ого! Значит, командует опять он?

– Так точно.

– Понятно… – Пигулевский опустился на стул. – Ладно, ребята. Раз уж вы такие лейтенанты, то раздобудьте мне пристойный билет до станции Ерофей Павлович. Не тряся удостоверениями, естественно.

– Сделаем, товарищ майор, – Зайцев улыбнулся. – У меня корочки железнодорожника есть… – он сунул два пальца в карман, извлек темно‑зеленое удостоверение и развернул его.

Пигулевский непроизвольно устремился взглядом на документ, где все было по форме, только вместо фотографии изображен был огромный член, – а в это время второй лейтенант сделал короткое движение – и Пигулевский ослеп от белой вспышки в затылке. Лейтенант поймал его за плечи, рывком посади прямо и в два приема – с первого раза соскользнула рука – свернул ему шею.

Расшифровав депешу, Кондратьев надолго задумался. Означать это все могло только одно: оперативная активность сводится на ноль, следы подчищаются. И – ликвидируются свидетели…

По‑настоящему в это не вверилось, однако – вот он, приказ. Отданный пока что ему. Попытки проникновения на территорию СССР пресекать решительным образом, огонь открывать без предупреждения. То есть: любой идущий сюда из Транквилиума должен быть уничтожен. Та‑ак. Круто берете…

В теневом Магадане был мотоцикл, пронесенный в свое время по частям и собранный. Двое суток Кондратьев носился по запыленному донельзя городу и сжигал все открытые и латентные проходы. Кокаин попадал в нос, в легкие – он не чувствовал времени, не терял сил; был азарт и погоня за самим собой.

Когда он вернулся домой, Тоня была уже там – с полураспакованным чемоданом.

– Только попробуй выгнать, – сказала она грозно и жалобно.

– Выгнать? – он все еще внутренне звенел от наркотика. – Тебя – выгнать? Не дождетесь! Слушай, Тонька, ты вот хотела отсюда уехать…

– Хотела, – изменившимся голосом сказала она.

– Тогда – прямо сейчас. Я не знаю, понравится ли тебе там, но мне все равно придется уезжать, потому что здесь меня убьют.

Она не спросила – кто убьет, за что. Стала бросать вещи в чемодан – молча, закусив губу.

Они прошли через последний оставшийся проход, и Кондратьев сжег его за собой. Тоня была потрясена и напугана. Он вел ее за руку и изумлялся, какая эта рука тонкая.

В Порт‑Элизабете был вечер, шел дождь. Они стояли на заднем дворе почтового склада.

– Юра, где мы? – прошептала Тоня.

– Дома, сказал он.

В Коммерческой гавани был пустынно. Многие дома стояли забитые. Хлюпало под ногами. Кого‑то негромко били в переулке. В дверь под светящейся тигриной маской они вошли. Тоня опустилась на краешек стула, Кондратьев подошел к стойке.

– Добрый ли вечер сегодня, папаша Стив? – спросил он одноглазого, в черном платке и с серьгой в ухе, трактирщика.

– Вечер как вечер, – неприветливо откликнулся тот. – Пиво берите, пиво хорошее, а из еды – только фасоль.

– Я ищу Черного Тигра, – сказал Кондратьев.